 Иван Гончаров обрыв часть третья глава двадцатая. Это звукозаписли Бребокс является общественным достоянием. Вот страсть и хотел, размышлял райский, напрашивался на неё, а не знаю, страсть ли это. Я ощупываю себя, есть ли страсть, как будто хочу узнать, цел ли у меня ребра или нет ли какого-нибудь вывиха. Вон и сердце не стучит. Видно я сам не способен испытывать страсть. Между тем Вера не шла у него с ума. Если она не любит меня, как говорит и как видно по всему, то зачем удержала меня? Зачем позволила любить? Какец-то? Каприс? Или надо бы допытаться? Шептал он. Он искал глазами её в саду и заметил у окна её комнаты. Он подошёл к окну. Вера, можно прийти к тебе? Спросил он. Можно, только ненадолго. Вот уж и ненадолго. Лучше бы не предупреждала, а когда нужно и прогнала бы. Сказал он, войдя и садясь напротив. Отчего же ненадолго? От того, что я скоро уеду на остров. Туда приедет Наталии и Иван Иванович, и Николай Иванович. Это священник? Да, он рыбу ловить собирается, а Иван Иванович зайцев стрелять. Вот и я бы пришёл, она молчала. Или не надо? Лучше не надо. А то вы расстроите наш кружок, священник начнёт умные вещи говорить, Наталий будет дичиться, а Иван Иванович промолчит всё время. Ну не приду, сказал он, и положив подбородок на руки, стал смотреть на неё. Она оставалась несколько времени без дела, потом вынула из стола портфель, сняла шею маленький ключик и отпёрла, приготовляясь писать. Что, это не письма ли? Да, две записки, одну в ответ на приглашение Наталии Ивановны, куча ждёт. Она написала несколько слов и запечатала. Послушайте, брат, закричите кого-нибудь в окно. Он исполнил её желание. Марина пришла и получила приказание отдать записку кучеру Василию. Потом Вера сложила руки. А другую записку, спросила Райский, ещё успею. А, значит секрет, может быть. Долго ли Вера, у тебя будут секреты от меня? Если будут, то будут всегда. Если бы ты знала меня короче, ты бы их все верила мне, сколько их не есть. Зачем? Так нужно, я люблю тебя, а мне не нужно. Но ведь это единственный способ отделаться от меня, если я тебе не сносен. Нет, с тех пор, как вы несколько изменились, я не хочу отделываться от вас и даже позволила любить себя. Я попробовала запредить, что же вышло. И ты решилась махнуть рукой? Да, оставить вам на волю. Думала, лучше пройдет, нежели когда мешаешь. Кажется, так и вышло. Вы же сами учили, что противоречия только раздражают страсть. Какая, однако, ты хитрая. Сказал он, глядя на нее лукавы. А зачем остановила меня, когда я хотел уехать? Не уехали бы. История с чемоданом мне все рассказала. Так ты думаешь, страсть прошла? Никакой страсти не было. Самолюбие, воображение. Испектист, влюбляетесь во всякую красоту? Пожалуй, в красоту более или менее. Но ты красота красот. Всяческая красота. Ты бездно, в которую меня влечет невольно. Голова кружится, сердце замирает. Хочется счастья. Пожалуй, вместе с гибели. И в гибели есть какое-то обаяние. Это вы уже все говорили. И это нехорошо. От чего нехорошо? Нехорошо. Да почему? Преувеличенно. Следовательно, ложь. А если правда, если я искренен? Еще хуже. Почему? Потому что безнравственно. Вот тебе раз, Вера. Помилуй, ты точно бабушка? Да, на этот раз я на ее стороне. Безнравственно. Безнравственно. Вы идете по следам Дунжуана. Но ведь и тот гадок. Говори мне, что я гадок. Вера. Не бросай камень в то, чего не понимаешь. Искренний Донжуан. Чист и прекрасен. Он гуманный, тонкий артист. Тип. Шедевр между человеками. Таких, конечно, немного. Я уверен, что в Байроновском Донжуане пропадал художник. Это влечение к всякой видимой красоте. Всего более к красоте женщины. Как лучшего создания природы. Высшие человеческие инстинкты. Влечение и к другой красоте. Невидимый к идеалам добра. Изящество души. К красоте жизни. Наконец, под этими нежными инстинктами у тонких натур кроется потребность всеобъемлющей любви. В толпе, в грязи, в тесноте грубеют эти тонкие инстинкты природы. Во мне есть немного этого чистого огня. Если он не остался до конца чистым, то виноваты многие, и даже сами женщины. Может быть, брат, я не понимаю Донжуана. Я готова верить вам. Но зачем вы выражаетесь страсть ко мне, когда знаете, что я не разделяю ее? Нет, не знаю. А, вы все еще надеетесь. Сказала она с удивлением. Я тебе сказал, что во мне не может умереть надежда, пока я не узнаю, что ты несвободна, любишь кого-нибудь. Хорошо, брат. Положим, что я могла бы разделить вашу страсть. Тогда что? Как что? Обоюдное счастье. Вы уверены, что могли бы дать его мне? Я. О, Боже, Боже! С пылающими глазами начал он. Да я всю жизнь отдал бы. Мы поехали бы в Италию. Ты была бы моей женой. Она поглядела на него несколько времени. Сколько раз вы предлагали женщинам такое счастье? Спросила она. Вали, конечно, встречи. Но такого сильного впечатления никогда. Скажите еще сколько раз говорили вы вот эти самые слова? Не каждой ли женщине при каждой встрече? Что ты хочешь сказать этими вопросами, Вера? Может быть, я говорил им многим, но никогда так искренне. Она глядела на него, а он на нее. Кто тебе развил так, Вера? Спросил он. Вы высказались в коротких словах. Видите ли, вы дали бы мне счастье на полгода, на год может быть больше. Словом до новой встречи, когда красота новее и сильнее поразила вас, и вы увлихлись бы за нее. А я потом, как себе хочу, сознайтесь, что так. Почему ты знаешь это? Зачем так судишь меня легко? Откуда у тебя эти мысли? Как ты узнала ход страстей? Я хода страстей не знаю. Но узнала немного вас, вот и все. Что же ты узнала и от кого? От вас самих. От меня? Когда? Какая же у вас слабая память? Не вы ли рассказывали, как вас тронула красота Беловодовой, и как напрасно выбились пробудить в ней луч или ключ, или уж не помню, как вы говорили, только очень поэтически. Беловодова? Это статуя. Прекрасная, но холодная и без души. Ее мог бы полюбить разве пигмалеон. А Наташа? Разве я говорил тебе о Наташе? Сабыли. Наташа была хорошенькая, но бесцветная, робкая натура. Она жила пока грели лучи солнца, пока любовь обдавала ее теплом, а при первой невзгоде она надламилась и зачахла. Она родилась, чтобы как можно скорее умереть. А Марфеньки что говорили, чуть не влюбились? Так, легкие впечатления. На один, на два дня. Все равно, как бы я любовался картиной. Разве это преступление? Почувствовать прелесть красоты, как теплоты солнечных лучей, подчиниться на неделю другую впечатлению, не давая ему серьезного хода? А самое сильное впечатление на полгода? Так? Нет, не так. Если бы, например, ты разделила мою страсть, мое впечатление упрочилось бы навсегда, мы бы женились. Стало быть на всю жизнь. Идеал полного счастья, у меня не разлучен с идеалом семьи. Послушайте, брат. Вспомните, самое сильное из ваших прежних впечатлений, и представьте, что та женщина, которая его на вас сделала, была бы теперь вашей женой. Кто тебя развивает? Ты вот что скажи. А ты все уклоняешься от ответа? Да вы сами. Я все из ваших разговоров почерпаю. Ты прелесть верты, наслаждение. У тебя столько же красоты в уме, сколько в глазах. Ты вся поэзия, грация, тончайшее произведение природы. Ты и идея красоты, и воплощение идей, и не умирать от любви к тебе. Да разве я дерево? Вон тушен, и то тает. Она сделала движение. Оставим это. Ты меня не любишь. Но времени впечатления мое побледнеет. Я уеду, и ты никогда не услышишь обо мне. Дай мне руку. Скажи дружеский, кто учил тебя вера? Кто этот цивилизатор? Не тот ли, что письма пишет на синий бумаги? Может быть и он. Прощайте, брат. Вы, кстати, напомнили, мне надо писать. И вот счастье где. И возможно, и близко, а не даётся, говорил он. А то, кто отдаёт в наймы сердце на месяц, на полгода, на год, а не со мной, прибавила она. И ты не веришь мне, и ты не понимаешь. Кто же поверит и поймёт? Он задумался, а она взяла бумагу, опять написала карандашом несколько слов, и свернула записку. Не позвать ли Марину? Спросив он. Нет, не надо. Она спрятала записку за платье на грудь, взяла зонтик, кивнула ему и ушла. Райский, не сказавший никому ни слова в доме, ушёл после обеда на Волгу, подумывая незаметно пробраться на остров, и высматривал место поудобнее, чтобы переправиться через рукав Волги. Переправы тут не было, и он глядел вокруг, не увидит ли какого-нибудь рыбака. Он прошёл берегом с полверсты, и наконец набрёл на мальчишек, которые с гнившей, наполненной до половины водой лодки, уделили рыбу. Они за грибенник с радостью взялись перевести его и сбегали в хижну отца за вёслыми. Куда вести? Спросили они. Всё равно, причаливайте, где хотите. Вон там можно выйти. Указывал один. Вон вот где. Тут барин с барой недавно вылазили. Какой барин? Кто их знает? С горы какие-то. Райский вышел из лодки и стал смотреть. Не верили. Думал он. Если она, он сейчас узнает её тайну. У него забилось сердце. Он шёл в осоке тихо, осторожно, боясь кашлянуть. Вдруг он услышал плеск воды, тихо раздвинул осоку и увидел Ульяну Андреевну. Она, закрытая совсем кустами, сидела на берегу с обнажёнными ногами, опустив их в воду, распустив волосы и, как русалка, мочила их, нагнувшись с берега. Прошёл дальше, обогнул утёс. Там, стоя по горло в воде, купался месье Шарр. Райский незамеченный им ушёл и стал пробираться через шиповник к небольшим озёрам, полагая, что общество верно расположилось там. Вскоре он услышал шаги неподалёку от себя и притаился. Мимо его прошёл Марк. Райский окликнул его. «А, здравствуйте!» сказал Волохов. «Прячетесь? Я не прячусь, иначе бы не остановил вас. Да вы не от меня прячетесь от кого-нибудь другого. Признайтесь, вы ищете вашу красавицу-сестру? Нехорошо, не честно. Проиграли парии и не платите. Вы почём знаете, что она здесь? Я пошёл было уток стрелять на озеро, а они все там сидят, и поп там, и тушен, и попадья, и ваша вера» с насмешкой досказал он. «Подите, подите туда. Я не хочу, я не туда шёл. Не стыдитесь меня, я всё вижу. Вы хотели робко посмотреть на неё издали, да? Вам скучно, постыла в доме, когда её нет там. Какой вздор, я просто гулял. Давайте 300 рублей» Райский пошёл опять туда, где оставил мальчишек. За ним шёл и Марк. Они прошли мимо того места, где купался Шарль. Райский было хотел пройти мимо, но из кустов в СУС, а с другой стороны по тропинке приближал с Ульяна Андреевна с распущенными мокрыми волосами. Оба хотели спрятаться, но Марк закричал им. «Шам де ву ву ар ту ли ды. Честь имею рекомендоваться» месье Шарль вышел из-за кустов. «Месье Райский, месье Шарль», представлял насмешливо их Марк друг другу. «Ульяна Андреевна, пожалуйте сюда, не прячьтесь, ведь видели все свои лица, не бойтесь». «Никто не боится», сказала она, выходя нехотя и стараясь не глядеть на Райского. «Хи оба мокрые», прибавил Волохов. «Самый неприятный мужчина в целом свете», с крепкой досадой шепнул Ульяна Андреевна Райскому про Марка. «Ну, прощайте, я пойду», сказал Марк. «А что Козлов делает? Отчего не взяли его с собой проветрить? Ведь и при нем можно купаться, он не увидит. Вон бы тут под деревом из Гомера декламировал». Заключил он, и, поглядевший дерзко на Ульяну Андреевну, и на Месье Шарля ушел. «Ильфо, ки же дам бон лисон, а сэ му вет хролль», хвостливо сказал на Шарль, когда Марк скрылся из вида. Потом все вратились домой. «Ну вот, я тебе очень благодарен», говорил Козлов Райскому. «Что, ты прогулялся с женой?» И вон Месье Шарля, сказал Райский. «Мерси, мерси, Месье Шарль, бьен, тре бьен, шэр коллеги», отвечал Шарль, трепляя его по плечу. Конец двадцатой главы третьей части. Иван Гончаров обрыв, часть третья, глава двадцать первая. Это звукозапись «Лебревок» является общественным достоянием. Райский пришел домой злой, ужинал, не пошутил с Марфенькой, не подразнил бабушку и ушел к себе. И на другой день он сошел такой же мрачный и недовольный. Погода была еще мрачнее. Шел в мелкий непрерывный дождь. Небо покрыто было не тучами, а каким-то паром. На окрестности лежал туман. Вера была тоже не весела. Она закутана была в большой платок и на вопрос бабушки, что с ней, у нее был ночью озноб. Посыпались расспросы, упреки, что не разбудило, предложения напиться липового цвета и поставить горчишники. Вера решительно отказалась, сказав, что чувствует себя теперь совсем здоровую. Все трое сидели молча, зевали или перекидывались изредко вопросом и ответом. «Вы были тоже на острове?» спросила Вера Райского. «Да, ты почем знаешь?» Я слышала, как Егор жаловался кому-то на дворе, что платье все в глине, да в тени у вас, на силу очистил. «Должно быть на острове был,» говорил он. «Ты все слышишь», заметил он. Я был не один, Марк был, еще жена Козлова. «Вот нашел, с кем гулять, у ней есть провожатый», сказал бабушка. «Весь ее шарль?» И он был. Опять замолчали и уже собирались разойтись, как вдруг явилась Марфенька. «А как я испугалась?» Страшный сон видела, сказала она, еще не поздоровывавшись. «Как бы не забыть, какой такой расскажи, что это ты бледна сегодня?» «Рассказывай скорей», говорил Райский. «Давайте сны рассказывать, кто какой видел, и я вспомнил свой сон странный такой. Начинай, Марфенька. Сегодня скука, слякать, хоть сказки давайте рассказывать. «Сейчас, сейчас, погодите, через 5 минут будет Николай Андреевич, я при нем расскажу. Ужи через 5 минут», сказала бабушка. «Почем ты знаешь? Дожидайся, он еще спит. Нет, приедет, я ему велела.» Какетлева возразила Марфенька. «Нинчик рестит девочку в деревне у Фомы, я обещала прийти, а он меня проводит. Так ты для деревянских крестин новая барежевая платья надела, да еще вы такие дождь. Кто тебя пустит, скинь, сударыня. Скину бабушка, я надела только примерить. Ведь уж примеривали.» «А, ставьте ее, бабушка, она же не хухочет показаться в новом платье.» Марфенька покраснела. «Вот вы какие, я совсем не для того.» С досадой сказала она, что угадали. «Пойду сейчас скину.» Райский удержал ее за руку, она вырвалась и только отворила дверь, как на встречу ей явился Викентиф и распростер руки, чтобы не пустить ее. «Идите скорее, зачем опоздали?» говорила она, краснее от радости и отбиваясь, когда он хотел непременно поцеловать у нее руку. «Что это у вас загадкая привычка целовать в ладонь?» заметила она, отнимая у него руки. «Всю руку изломаете! Владонь такая тёпленькая у вас, душистая, позвольте, падите прочь, вы еще с бабушкой не поздоровались.» Он поцеловал у бабушки руку, потом комически рассланился с Райским и с Верой. «Позвойте, что видели во сне», сказал ему Райский, «скорее, скорее». «Нет, я прежде расскажу», перебила Марфенька. «Ах, нет, позвольте, я видел отличный сон», торопился сказать Викентиф. «Будь-то я, не отдайте мне рассказать», говорила Марфенька. «Позвольте, Марфа Васильевна, а то забуду», селился он, переговорить ее. «Ей, Богу, я было и забыл совсем, будто я иду.» Она зажала ему рот рукой. «Попорядку, попорядку», командовал Райский, слово за Марфенькой. «Марфа Васильевна, извольте.» «Я будто, бабушка, послушай, Верочка, какой сон? Слушайте, говорят вам, Николай Андреич, что вы не посидите? На дворе будто ночлунное, светлое, так пахнет цветами, птицы поют ночью», сказал Викентиф. «Солови, всю ночью поют», заметила бабушка, взглянув на них обоих. Марфенька покраснела. «Вот, теперь в столку, я и не стану рассказывать. Нет, нет, говори, говорите.» Сказали все, кроме веры. «Ну вот, птицы, птицы не поют ночью. Опять вы, Николай Андреич, не стану вам говорят, а вот он ночью, бабушка.» Живо заговорил она, указывая на Викентифа. «Храпит, ты по чем знаешь? Марина сказывала, она от Семёна слышала. Это от золотухи. Надо пить, а верен на траву.» Заметила Татьяна Марковна. «Я не буду говорить, кто храпит. Если б знала прежде, так бы...» Она вдруг замолчала. «Что ж ты остановилась?» спросила Райский. «Можно свадьбу расстроить? В самом деле. Если он тебе будет мешать, спать по ночам, Марфенька покраснела как вишня и бросилась вон. «Полна тебе, Борюшка. Видишь, она договорилась до чего, да и сама не рада.» Викентиф догнал Марфеньку и привел назад. «Я буду такать, Марфа Васильевна.» Сказал он. Марфенька усадили и заставили рассказывать сон. «Вот будто я тихонько вошла в графский дом.» начала она. Прямо в галерею, где там статуи стоят, вошла я и притаилась и смотрю, как месяц освещал их все. А я стою в тёмном углу, меня не видать, а я их всех вижу. Только я стою, не дышу, не смотрю на них. Все переглядела и геркулеса с палицей, и Диану, и потом Венеру и ещё эту с собой минерву, и старика, которого змеи сжимают, как бишь его зовут? Только вдруг!» Марфенька сделала испуганное лицо и оглядывалась по сторонам. «И теперь даже страшно. Так живо представилось. Ну, что вдруг?» спросила бабушка. «Страшно, бабушка!» Вдруг будто статуи начали шевелиться. Сначала одна тихо-тихо повернула голову и посмотрела на другую. А та тоже тихо разогнула и не спеша протянула к ней руку. Это Диана с минервой. Потом медленно приподнялась Венера и не шагая. Какой ужас! Подвинулась как мертвец плавно к Марсу в каске. Потом змеи, как живые, поползли около старика. Он перегнул голову назад. У него лицо стали дергать судороги, как у живого. Я думала, сейчас закричит. И другие все плавно стали двигаться друг к другу. Некоторые подошли к окну и смотрели на месяц. Глаза у всех каменной. Зрачков нет. Она вздрогнула. Да, это поэтический сон. Я его запишу, сказал райский. Побежали дети в разные стороны. Продолжала Марфенька. И все тихо, не перебирая ногами. Статуи, как будто советовались друг с другом, наклоняли головы, шептались. Нимфы взяли за руки и кружились, глядя на месяц. Я вся тряслась от страха. Сова встрепнулась, крыльми и носом почесала себе грудь. Марс умнил Венеру. Она положила ему голову на плечо. Они стояли. Все другие ходили и сидели группами. Только геркулес не двигался. Вдруг и он поднял голову. Потом начал тихо выпрямляться, плавно подниматься с своего места. Большой такой, да потолка. Он обвел всех глазами. Потом взглянул в мой угол. И вдруг задражал, весь выпрямился. Поднял руку. Все в один раз взглянули туда же, на меня. На минуту остал бенели. Потом все кучей бросились прямо ко мне. Ну что же вы, Марфа Васильевна? Спросил викиндьев. Я как закричу? Ну, ну и проснулась. Из полчаса все тряслась. Хотела кликнуть видосию, добоялась пошевелиться. Так до утра и не спала. Уж пробила семь, как я заснула. Прелесть сон, Марфенька, сказал райский, какой грациозный, поэтический. Ты ничего не прибавила? Ах, братец, да где же мне все это выдумать? Я так все вижу и теперь, что нарисовало бы, если б умело. Надо морковного соку выпить! Замятила бабушка. Это кровь очищает. Ну, теперь позвольте мне. Начал викиндьев торопливо. Гори к собору, а навстречу мне будто Нил Андреевич на четвереньках голый. Полно тебе, что это? Сутрь при невесте. Остановила его Татьяна Марковна. Ей, Богу, правда? Это не хорошо, не к добру. Говорите, говорите, я добрял райский. А верхом на нем будто Полина Карповна. Тоже перестанешь ли молоть. Сказала Татьяна Марковна, едва удерживаясь от смеху. Сейчас кончу. Сзади будто Марк Иванович погоняет Тычкова по ленам. А впереди опенкин со свечой и музыка все захохотали. Все сочинил бабушка. Сейчас сочинил неверьте ему. Сказала Марфенька. Ей, Богу, нет. И все будто заведи меня бросились, как ваши статуи ко мне. Я от них кричал, кричал. Даже Семен пришел будить меня. Ей, Богу, правда, это Семена. Тебе, бачка, уже на ночь дам ревеню. Или постного масла серой. У тебя глисты должно быть. И ужинать не надо. Я напомню уже бабушки. Вот вам. Сказала Марфенька Викентиеву. Ну, Вера, расскажи свой сон. Твоя очередь. Обратился райский к Вере. Что такое я видела? Старалась она припомнить. Да, молнию, гром гремел. И, кажется, всякий удар падал в одно место. Какая страсть! Сказала Марфенька. Я бы закричала. Я была где-то на берегу. Продолжала Вера. У моря. Передо мной какой-то мост. В море. Я побежала по мосту. Добежала до половины. Смотрю. Другой половины нет. Ее унесла буря. Все? Спросил райский. Все. И этот сон хорош. И тут поэзия. Я не вижу обыкновенно снов. И забываю их. Сказала она. А сегодня у меня был озноб. Вот вам и поэзия. Да ведь все дело в ознобии и жаре. Худы, когда ни того ни другого нет. А вы, братец, теперь вам говорить. Напомнила ему Марфенька. Выобразите, я всю ночь летал. Как летали? Так. Будто крылья явились. Это бывает к росту. Сказала бабушка. Кажется, я тебе уж не кстати бы. Я сначала попробовал полететь по комнате. Продолжал он. Отлично. Вы все сидите в зале, на стульях. А я, как муха, под потолок залетел. Вы на меня кричать, пуще всех бабушка. Она даже велела якобы ткнуть меня половой щеткой. Но я пробил головой окно, вылетел и взвелся на дырощий. Какая прелесть. Какое новое естественное ощущение. Сердце бьется, кровь замирает, глаза видят далеко. Я то поднимусь, то опущусь. И когда однажды поднялся очень высоко, вдруг вижу из-за куста в меня целится из ружья Марк. Этот всем сниться, вот сокровище далось. Как пугало. Сказала Татьяна Марковна. Я его вчера видел с ружьем на острове, он приснился. Я ему стал кричать из-за всей мочи во сне. Продолжал райский. А он будто не слышит, все целится. Наконец. Ну, братьец. Ах, это интересно. Ну я и проснулся. Только. Ах, как жаль. Сказала Марфенька. А тебе хотелось, чтобы он меня застрелил. Чего доброго от него станется и на его. Ворчала бабушка. А что, он отдал тебе 80 рублей? Нет, бабушка, я и не спрашивал. Все вы мало Богу молитесь, ложаясь спать. Сказала она. Вот что. А как погляжу, так всем надо горькой соли дать, чтобы чепуха не лезла в голову. А вы бабушка видели какой-нибудь сон? Расскажите. Теперь ваша очередь. Обратился к ней райский. Стану я пустяки болтать. Расскажите бабушка. Пристала и Марфенька. Бабушка, позвольте я расскажу что вы видели. Вызывался Викентиф. А ты по чем знаешь бабушки на сны? Я угадаю. Ну, угадывай. Вам снилось. Начал он. Что мужики отвезли хлеб на базар, продали и пропили деньги. Это во-первых. Все засмеялись. Какой отгадчик, сказала бабушка. Во-вторых что Яков, Егор, Прохор и Мотика пьяные забрались на синовал, закурили трубки и наделали пожар. Тип. Тебе право, болту нетокий. Пойди, я уши надеру. В-третьих, что все девки и бабы в один вечер съели все варенья, яблоки, растаскали сахар, кофе. Опять смех. Что Савелий до смерти убил Марину. Полно, тебе говорят. Унималось сердито Татьяна Марковна. И, наконец, торопливо досказывала он так, что на зубах вскочил пузырь. Что земская полиция в деревне велела истовую и тротуары, а в доме поставила роту солдат. Вот я же тебя, я же тебя! На, на, на! Говорила бабушка, встав с места и поймав векентиво за ухо. А еще жених болтает, здоров какой! Алловка, мастерски подобрал, поширял райский. Марфенька смеялась до слез, и даже верую улыбалась. Бабушка села опять. Это вам только лезет в голову такая бестолочь. Сказала она. Видите же, и вы какие-нибудь сны, бабушка. Заметил райский. Вижу, да не такие безобразные и страшные, как вы все. Ну, что, например, видели сегодня? Бабушка стала припоминать. Видела что-то. Постойте. Да. Поле видела. На нем будто лежит снег. А еще? Спросил райский. А на снегу щепка. И все? Чего же еще? И слава Богу, кричать и метаться не нужно. Конец 21 главы третьей части. Иван Гончаров обрыв часть третья глава 22-я. Это звукозапись «Лебревокс» является общественным достоянием. Весь день все просидели кроекуры. Рано разошлись и легли спать. В 10 часов вечера все умолкло в доме. Между тем, дочь перестал. Райский надел пальто, пошел пройтись около дома. Ворота были заперты, на улице стояла непроходимая грязь. И райский пошел в сад. Было тихо, кусты и деревья едва шевелились, с них капал дождь. Райский обошел раза 3 сад и прошел через город, чтобы говорить, что делается в поле и на волге. Темнота. На горизонте скопились удалявшиеся облака и только высоко над головой слабы мерцали кое-где звезды. Он вслушивался в эту тишину и всматривался в темноту, ничего не слыша и не видя. Направа туман. Левее черным пятном лежало деревня. Дальше безразличной массой слались окна. Он дохнул в себя раза два сырого воздуха и чихнул. Вдруг он услышал, что в старом доме отворяется окно. Он взглянул вверх, но окно, которое отворилось, выходило не к саду, а в поле. И он поспешил в беседку из окаций, перепрыгнул через забор и попал в лужу. Но остался на месте, не шевелясь. Спросил шепотом кто-то из окна нижнего этажа. Конечно, веро, потому что в старом доме никого, кроме ее, не было. У райского затряслись колени, однако он невнятным шепотом отвечал. Я, сегодня я не могла выйти. Дождик шел целый день. Завтра приходите туда же в 10 часов. Удите скорее кто-то идет. Окно тихо затворилось. Райский все стоял. Куда туда же? Спрашивал он мучительно себя, проклиная члита шаги, помешавший услышать продолжение разговора. Боже, так это правда. Тайно есть. А он все не верил. Письмо на синий бумаги не сон. Свидание. Вот она таинственная ночь. А мне проповедовала нравственности. Он пошел навстречу шагам. Кто тут? Громко закричал голос. И с этим вопросом идущий навстречу начал колотить, что есть мочи в доску. Ну тебя, к черту, с досадой продолжал Райский, отталкивая Савелья, который торопливо подошел к нему. Давно ли ты стал дом стеречь? Бары не приказали. Отвечал Савельей. Мошенники в здешних местах есть беглые. Тоже из бурлаков ходят шалить. Врешь все. С досадой продолжал Райский. Ты подглядываешь за Мариной. Это скверно. Хотел он сказать, но не договорил и пошел. Позвольте, а Марине слово молвить. Остановил его Савельей. Ну? Нельзя ли ее в полицию отправить? Ты с ума сошел? Сказал Райский уходя, Савелья за ним. Сделайте божескую милость. Говорил он, хоть в себе и сошлите ее. Райский погружен был в свой новый вопрос о разговоре веры из окна и продолжал идти. Или хоже в рабочий дом, на всю жизнь. Говорил Савельей, не отставая от него. За что? Спросил вдруг Райский остановившись. Да, опять того. Почтальон ходит все. Плить мимо приказали ее высечь. Тебя, сказал Райский, чтоб ты не дрался. Воль ваше. Да не подсматривал. Это скверно. Сквозь зубы проговорил он взглянув на окно веры. Он ушел. А Савелье нистого застучал в доску. Райский почти не спал целую ночь и на другой день явился в кабинет бабушки с сухими и горячими глазами. День был ясный. Все собрались к чаю. Вера весело поздоровалась с ним. Он лихорадочно пожал ей руку и пристально поглядел ей в глаза. Она ничего. Ясна и покойна. Как ты, кокетливая, одета сегодня. Сказал он. Вы находит простенькую палевую блузу, кокетливый? А пунцовая апречёска? С длинной, небрежноброшенной прядью волос на плечо? А пояс с этим изящным бантом, ботинки прошитой пунцовым шелком? У тебя бездно вкуса, Вера. Я восхищаюсь. Очень рада, что нравлюсь вам. Только вы как-то странно восхищаетесь. Скажите, от чего? Хорошо. Скажу. Пойдем гулять. Когда? В 10 часов. Она быстро и подозрительно взглянула на него. Он заметил этот взгляд. Красно я сказал так определённо в 10 часов. Подумал он. Она была сказать часов в 10. Она догадалась? Хорошо, пойдёмте. Согласилась она, подумавши. Теперь ещё рано, нет 10 часов. Она села в угол и молчала, избегая его взглядов и не отвечая на вопросы. В исходе 10-го она взяла рабочую корзинку, зонтик и сделала ему знак идти за собой. Они шли молча по аллее дома, свернули в другую. Прошли сад, наконец остановились у обрыва. Тут была лавка. Они сели. Вера. Начал он, едва превозмогая смущения. Я нечайно, кажется, узнал часть твоего секрета. Да, кажется. Холодно, сказала она. Вчера вы подсушили мои слова. Нечайно. Клянусь тебе честью. Верю. Перебила она, взглянув на него мельком. Ну что же? Ничего. Итак, ты любишь кого-то? Сомнения исчезли и... Но кто же он? Не скажу, не спрашивайте. Суха сказала она. Он сдохнул. Сам знаю, что глупо спрашивать. А хочется знать. Кажется, я бы... Ах, Вера, Вера. Кто же даст тебе больше счастья, нежели я? Почему же ты ему веришь, а мне нет? Ты меня судила так холодно, строго. А кто тебе сказал, что тот, кого ты любишь, даст тебе счастья больше, нежели на полгода? Почему ты веришь? Потому что люблю. Любишь. С жалостью, сказал он. Боже мой, какой счастливец. И чем он заплатит тебе за громадное счастье, которое ты даешь? Ты любишь, друг мой, путь осторожна. Кому ты веришь? Пока еще самой себе. Кого ты любишь? Кого? Она, глядя на него, пристально бесцветным, загадочным, русалочным взглядом. Да вас? У него захватило было дух. Внизу вроще раздался в это время выстрел. Она быстро встала со скамьи. А это что? Это он? Спросил райски, меняясь в лице. Мне пора. Десять часов. Сказала она, видимо, встревоженная, стараясь не глядеть на райского. Она подошла к обрыву, он ступил шаг на меня. Она сделала ему знак рукой, чтобы он остался. Что значит этот выстрел? Спросил он с испугом. Меня зовет кто? Автор синего письма. Не шагу за мной. Шипнула она ему сильно. Если не хотите, чтобы я вера, не шагу, никогда. Повторила она, спуская с собрыва. Или я оставлю дом навсегда. Она скользнула в кусты. Вера, Вера, берегись. Кричал он в отчаянии и стал слушать. Он слышал только как раза два. Под ее торопливыми шагами затрещали сухие ветки. Потом настала тишина. Боже мой! В отчаянии зависти вскрикнул он. Кто он? Кто этот счастливец? Люблю вас! говорит она. Меня! Что, если правда? А выстрел? Шептал он в ужасе. Автор синего письма. Что за тайна? Кто это? Конец 22 главы третьей части. Иван Гончаров обрыв часть третья глава 23. Это звукозапись «Лебревок» с является общественным достоянием. А никто другой, как Марк Волохов, этот пария, цыник, ведущий бродячую цыганскую жизнь, занимающий деньги, стреляющий в живых людей, объявивший, как Карл Мор по словам Райского, войну обществу, живущий под присмотром полиции, словом отверженец Варава. И как вера это изящное создание взлелейное под крылом бабушки в уютном, как ласточки на гнездо уголке, этот перл по красоте всего края, на которую робко обращались взгляда лучших женихов, перед которой рабели смелые мужчины не смея бросить на нее ни скромного взгляда, рискнуть любезностью или комплиментом. Вера, покорившая даже самовластную бабушку, вера, на которую ветерок не дахнул, вдруг идет тайком на свидание с опасным, подозрительным человеком. Где она сошлась и познакомилась с ним, когда ему загражден доступ во все дома. Очень просто и случайно. В конце прошлого лета, перед осенью, когда поспели яблоки и пришла пора собирать их, Вера сидела однажды вечером в маленькой беседке из окаций, устроенной над забором, близ старого дома и глядела равнодушно в поле, потом вдаль на волгу, на горы. Вдруг она заметила, что в нескольких шагах от нее в фруктовом саду ветви одной яблони нагибаются через забор. Она наклонилась и увидела покойно сидящего на заборе человека. Судя по платью по лицу не простой людина, не лакея, а по летам не школьника. Он держал в руках несколько яблок и готовился спрыгнуть. «Что вы тут делаете?» Вдруг спросила она. Он поглядел на нее с минуту. «Вы видите? Лакомлюсь!» Он закусил одно яблоко. «Не хотите ли?» Говорил он, подвигаясь к ней, по забору и предлагая ей другое. Она отступила от забора на шаг и глядела на него с любопытством, «Что вы такой?» Сказала она строго. «И зачем лазите по чужим заборам? Кто я такой до того вам нужды нет? А зачем лазию по заборам? Я уж вам сказал за яблоками. И вам не совестно? Вы, кажется, не мальчик. «Чего совестится?» Он усмехнулся. «Брат, тихонько чужие яблоки!» Уприкнула она. «Они мои, а не чужие. Вы воруетих у меня!» Она молчала, продолжая смотреть на него с любопытством. «Вы верно прудона!» Сказал он и взглянул на нее пристально. «Да какая вы красавица!» Вдруг прибавил он потом, как в скобках. «Что прудон говорит, не знаете? «Ляпопхетей селеволь!» Сказала она. «Читали?» С удивлением произнес он, глядя на нее во все глаза. Она отрицательно покачала головой. «Ну, слышали? Это божественная истина обходит весь мир. Ходите принесу прудона! Он у меня есть!» «Вы не мальчик?» Повторила она. «А воруйте чужие яблоки и верите, что это не воровство, потому что господин прудон сказал...» Он быстро взглянул на нее. «Вы верите же тому, что вам сказали в пенсионе или институте? Или...» «Да скажите вы кто? Это садберешковый. Вы не внучка ли ее? Мне говорили, что они и есть две внучки, красавицы!» «Что вам за дело, кто я?» И я скажу. «Ну так вы верите же в истины, что преподала вам бабушка? Я верю тому, что меня убеждает». Он снял фуражку и поклонился. «Я тоже?» «Так вы считаете преступным, что я беру эти яблоки?» «Неприличным. И убеждены в этом. Да? Я хоть не убежден, но уступаю вам. Возьмите остальные четыре яблока, сказал он, подавая их ей. Я их дарю вам». Он опять снял фуражку, иронически поклонился ей и закусил другое яблоко. «Вы красавица!» Повторил он. «Вдвойне красавица, и хороши собой, и умны. Жаль, если украсите собой существование какого-нибудь идиота. Вас отдадут бедную...» Пожалуйста, без сожалений. «Не отдадут, я не яблоко». Кстати, о яблоках. В благодарность за подарок я вам принесу книг. «Вы любите читать?» «Прудона?» «Да, с братьей. У меня что новое есть? Только вы не показываете там бабушке или тупоумным вашим гостям? Я хотя и не знаю вас, а верю, что вы не связываетесь с ними. Почему вы знаете? Вы пять минут видите меня? Шило в мешке, не утаишь. Сразу видно, свободный ум стало быть выживая, а не мёртвая, это главное. А остальное всё придёт, нужен случай. Хотите, я... ничего не хочу. Свободный ум сами говорите, а уж хотите завладеть им. «Кто вы? Из чего взяли учить?» Он с удивлением поглядел на неё. «Ни книг не носите, ни сами больше не ходите сюда». Сказал она, отходят забора. «Здесь сторож есть, он поймает вас, нехорошо?» «Вот, опять понесло от вас бабушкой, городом и постным маслом. А я думал, что вы любите поле и свободу. Вы не боитесь ли меня? Кто и такой, как вы думаете?» «Не знаю, семинарист должно быть». Сказал она небрежно. Он засмеялся. «Почему вы думаете? Они неопрятны, бедные одеты, всегда голодны. Пойдите на кухню, я велю вас накормить». «Покорно благодарю. Кроме этого, вы ничего другого в семинаристах не заметили?» «Я ни с одним не знакома и мало видела их. Они такие неотёсанные, говорят смешно. «Это наши настоящие миссионеры, нужды нет, что говорят смешно. Немощные и худородные именно те, кого нужно. Они пока со слепу лезут на огонь, да усердно. На какой огонь? На свет к новой науке, к новой жизни. Разве вы ничего не знаете, не слыхали? Какая же вы? Что же семинаристы? Их держат в потёмках, умы питают мертвецчиной и вдобавок порют несчадно. Вот кто позадорнее из них? И ещё и скадет этих вовсе не питают, а только порют. И падки на новое рвутся из всех сил, из потёмок к свету. Народ молодой, здоровый, свежий, просит воздуха и пищи. А нам таких и надо. Кому нам? Кому? Сказать? Новой грядущей силе. Так вы новая грядущая сила, спросила она, глядя на него с любопытством и иронией. Да кто вы такой? Или имя ваша тайна? Имя? Вы не испугаетесь? Не знаю, может быть. Говорите. Марк Волохов. Ведь это всё равно здесь в этом промозглом углу, что Пугачёв или Стенька Разин она опять с любопытством поглядела на него. Вот вы кто. Сказала она, вы кажется, хвастаетесь своим громким именем. Я слышала уж о вас. Вы стреляли в Нила Андреевича и травили одну даму собакой. Это новая сила? Уходите. Да больше не являйтесь сюда. А то бабушки пожалуетесь? Непременно. Прощайте. Она сошла с беседки и не слыхала его последних слов. А он жадно следил за ней глазами. Вот если бы это яблоко украсть. Проговорил он, прыгая на землю. Однако она бабушки не сказала ни слова, а рассказала только своей приятельницы Наталья Ивановне, обезав ее, тоже никому не говорить. Конец третьей части Иван Гончаров обрыв часть четвертая глава первая. Это звукозапись либревокс является общественным достоянием. Вера, расставшись с райским, еще подождала, чутко вслушиваясь не следует ли он за ней и вдруг бросилась в кусты, раздвигая ветви с зонтиком и скользя как тень по знакомой ей тропинки. Она пробралась к развалившейся и полузгнившей беседке в лесу, который когда-то составлял часть сада. Крыльцо отделилось от нее, ступени рассохлись, пол в ней осел и некоторые доски провалились, а другие шевелились под ногами. Оставался только покривившийся на бок стол до 2 скамьи, когда-то зеленые и уцелила еще крыша за рожшим хом. В беседке сидел Марк. На столе лежал ружье и кожаная сумка. Он подал вере руку и почти втащил ее в беседку по сломанным ступеням. Что так поздно? Брат задержал. Сказала она, поглядев на часы. Впрочем, я только четверть часа опоздала. Ну, что вы? Ничего не случилось нового? А что должно случиться? Спросил он. Разве вы ждали? Не посадили ли на гаупт вахту опять или в полицию? Я каждый день жду. Нет, я теперь стала осторожнее после того, как Райский рисовался из великодушничал, взял на себя историю о книгах. Вот этого я не люблю, Восморк. Чего этого? Какой-то сухости, даже злости ко всему кроме себя. Брат не рисовался совсем. Он даже не сказал мне. Вы не хотите оценить добрые услуги? Я оценю по-своему. Как Волк оценил услугу журавля? Ну, чтобы сказать ему спасибо от души, просто, как он просто сделал. Какой вы, Волк? Заключила она, замахнувшись ласково зонтиком на него. Все отрицать, порицать, коситься на всех. Гордость это или, или что? Тоже рисовка, позирование, новый образ воспитания грядущей силы. Ах, вы насмешница! Сказал он, садясь после нее. Вы еще молоды, не позже ли не успели отравиться в жизни? Когда я научу вас человеческой правде? А когда я тучу вас отволчил жизнь? За словом в карман не ходите умница, с вами не скучно. Если б еще к этому, он почесал задумчивую голову. В полицию посадили. Договорила она. Кажется, только этого не достаёт для вашего счастья. Не будь вас, давно бы куда-нибудь упекли. Вы мешаете. Вам скучно жить мирно, и хочется. Обещали мне и другую жизнь, и чего-чего не обещали. Я была так счастлива, что даже дома заметили экстаз, а вы опять за свое. Он взял ее за руку. Хорошенькая рука, сказал он, целую несколько раз, и потянулся поцеловать ее в щеку, но она отодвинулась. Опять нет. Скоро ли это воздержание кончится? Вы должны быть боитесь успенского поста, или бережете ласки или люблюя, когда вы шутите. Отдёрнув руку, сказала она, вы это знаете. Тон не хорош. Да, неприятный. Прежде отучитесь от него и вообще от этих волчьих манер. Это и будет первый шаг к человеческой правде. Ах, вы барышня, девочка! На какой еще азбуке сидите вы? На манерах, да на тоне. Как медленно развиваетесь вы в женщину. Перед вами свобода, жизнь, любовь, страсти. А вы разбираете тон, манеры. Где же человек? Где женщина вас? Какая тут правда? Вот теперь как райский заговорили. А что он? Все страстен? Еще больше. Я не знаю право, что с ним делать. Что? Дурачить, тянуть. Гадка, неловко, совестно. Сказала она, качая головой. И не умею я. Это не мое дело. Совестно. Вы думаете, он не дурачит вас? Она покачалась с сомнением головой. Нет, он кажется увлекается. Тем хуже. Он ухаживает как со своей крепостной. Эти стихи, что вы мне показывали отрывки ваших разговоров, все это ясно, что он ищет развлечения. Надо его проучить. Лучше все открыть ему. Он уедет. Он говорит, что тайно поддерживает в нем раздражение и что если он узнает все, то покоится и уедет. Врет, не верьте, хитрит. А лишь узнает, то возненавидит вас или будет читать мораль, еще скажет пошалой бабушке. Боже, сохрани. Перебила вера вздрогнов. Если ей скажет кто-нибудь другой, а не мы сами. Ах, скорее бы, уехать мне разве на время. Куда вы уедете? Надолго нельзя и некуда, а ненадолго только раздражите его. Вы взяли, что ж вышло? Нет. Одно средство не показывать ему истинный, а водить. Пусть порит горячку, читает стихи, смотрит на Луну, ведь он неизлечимый романтик. После отрезвится и уедет. Она вздохнула в ответ. Он не романтик, а поэт, артист. Сказала она. Я начинаю верить в него. В нем много чувств, правда. Я ничего не скрыл бы от него, если бы у него у самого не было ко мне того, что он называл страстью. Только чтобы его немного охладить, я решаюсь на эту глупую двойную роль. Лишь отрезвится, я сейчас ему скажу первое все. И мы будем друзья. Тану его. Сказал Марк, взяв ее опять за руку. Мы не затем сошлись, чтобы заниматься им. Он молчат, целовал у нее руку. Она задумчива, отдала ее ему на волю. Ну, что же вы? Спросила отряхивая задумчивость. А что? Что делали? С кем виделись это время? Не проговорились ли опять чего-нибудь о кредущей силе, да о заре будущего, о юных надеждах? Я так и жду каждый день, иногда от страха и таски не знаю куда деться. Нет, смеясь, сказал Марк, не бойтесь. Я бросил этих скотов. Не стоит с ними связываться. Ах, дай Бог, умно вы сделали. Вы хуже русского, в своем роде вам бы нужнее был урок. Он артист, рисует, пишет повести. Но я за него не боюсь, а за вас у меня душа непокойна. Вон у Лозгинах младший сын Володя, ему 14 лет, и тот вдруг объявил матери, что не будет ходить к обедни. Что же? Высекли, стали добираться от чего? На старшего показал. А тот забрался в девичью, до горничнем целый вечер проповедовал, что глупо есть красное, что Бога нет, и что замуж выходить не лепо. Ах, с ужасом произнес Марк, уже ли это правда в девичьей? А я с ним целый вечер, как с путным говорил, дал ему книг, и уж он в книжную лавку ходил с ними. Вот бы, говорит купцам, какими книгами торговали. Но если он проговорится права, Смарк, злоким и нежным упреком, сказала Вера, то ли вы обещали мне всякий раз, когда расставались и просили видеться опять. Все это было давно, теперь я не связываюсь с ними, после того, как обещал вам, не броните меня, Вера, нахмурить, сказал Марк. Он тяжело задумался. Если б не вы, сказал он, взяв ее опять за руку, завтра бежал бы отсюда. А куда? Везде все тоже, везде есть мальчики, которым хочется, чтоб поскорее усы выросли, и девичьи всюду есть. Ведь взрослые не станут слушать. И вам не стыдно своей роли, сказал она, помолчав и перебирая рукой его волосы, когда он наклонился лицом к ее руке. Вы верите в нее, считаете ее не шутя призванием? Он поднял голову. Роль, какую роль? Вспрыснуть живой водой мозги? А вы убеждены, что это живая вода? Послушайте, Вера, я не райский. Продолжал он, встав со скамей. Вы женщина, и еще не женщина, а почка. Вас еще надо развернуть, обратить в женщину. Тогда вы узнаете много тайн, которых и не снится девичьим головам, и которых растолковать нельзя, а недоступны только опыту. Я зову вас на опыт, указываю, где жизнь, и в чем жизнь. А вы остановились на пороге и уперлись. Обещали так много, а идете вперед так туго, и еще учить хотите. А главное не верите. Не сердитесь. Сказала она грудным голосом от сердца искренне. Я соглашаюсь с вами в том, что кажется мне верно и честно. И если не иду решительно на эту вашу жизнь и на опыты, так это потому, что хочу сама знать и видеть, куда иду. То есть хочу рассуждать. Чего же вы требуете, чтобы я не рассуждала? Чего, чего? Повторил он. Во-первых, я люблю вас и требую ответа полного. А потом верите меня и слушайтесь. Разве вам не меньше пыло и страсти, нежели в вашем райском с его поэзии? Только я не умею говорить о ней поэтически. Да и не надо. Страсть не разговорчива. А вы не верите, не слушаетесь. Посмотрите, чего вы хотите, Марк, чтобы я была глупее самой себя. Сами проповедовали свободу, а теперь ходите быть господином и топайте ногой, что я не покоряюсь рабски. Если у вас нет доверия, ко мне вас одолевают сомнения, оставим друг друга. Сказал он. Так наши свидания продолжаться не могут. Да, лучше оставим. Сказала она решительно. А я слепо никому и ничему не хочу верить, не хочу. Вы уклоняетесь от объяснений, тогда как только вижу во с ней на иву, чтобы между нами не было никакого тумана, недоразумений, чтобы мы узнали друг друга и верили. А я не знаю вас и не могу верить. Ах, Вера, сказал он с досадой, вы все еще как цыпленок прячетесь под юбки в вашей насетке бабушки. У вас есть понятие о нравственности. Страсть одеваете в какой-то фантастический наряд, как райский, чем бы прямо от опыта допроситься истины. И тогда поверили бы, говорил он, глядя в сторону. Оставим все прочие вопросы, я не трогаю их. Дело у нас прямое и простое. Мы любим друг друга. Так или нет? Что ж, Марк, из этого? Ну, если мне не верите, так посмотрите кругом. Весь век живете в поле и лесу и не видите этих опытов. Смотрите сюда, смотрите там. Он показал ей на кучку кружившихся друг около друга голубей, потом намелькнувших одна в догонку другой ласточек. Учитесь у них, они не умничают. Да, сказала она, смотрите и вы. Вон они кружатся около гнезд. Он отвернулся. Вон одна опять полетела, вероятно за кормом. И к зиме все расселятся. Небрежно, глядя в сторону, говорил он, а к весне воротятся опять в то же гнездо. Заметила она. Я вот слушаюсь в вас и верю, когда вижу, что вы дело говорите. Сказал он, вас смущала резкость во мне, я сдерживаюсь. Отыскал я старые манеры и скоро буду, как Тит Никоныч, шаркать ножкой, кланясь и улыбаться. Не бронюсь, не ссорюсь, меня не слыхать. Пожалуй, скоро ко всем ночной пойду. Чего еще? Все это шутки. Не того хотела я. Сказала она, вздохнув. Чего же? Всего. Если не всего так много, и до сих пор не добилось, чтобы вы бы берегли себя, хоть для меня перестали бы впрыскивать мозги, и остались здесь. Были бы как другие. А если я действую по убеждению? Чего вы хотите? Чего надеетесь? У чудо роков. Чему? Знаете ли сами, то-мо لي о чем мы с вами год здесь спорим? Ведь жить так нельзя, как Вы говорите. Это все очень ново, смело, занимательно. ЭэЭээ, мы опять за то же. Опять с горы потянуло мертвым воздухом. Перебил Марк. Вот и весь ваш ответ Марк. Сказала она кротко, все проister, все лош. А что правды Вы сами не знаете, оттого я и недоверчиво. «У вас рефлексия берет вверх над природой и страстью», сказал он. «Вы барышня замуж хотите, это не любовь, это скучно. Мне надо любви, счастье», твердил он, качая головой. Вера вспыхнула. «Если бы я была барышня и хотела только замуж, то, конечно, выбрала бы для этого кого-нибудь другого Марк», сказала она, вставая с места. «Простите, я груб», изменял сон целую у нее руку, «но вы издерживаете чувство медлите чего-то, допытываетесь вместо того, чтобы наслаждаться, допытываясь, кто и что вы, потому что не шучу чувством, а вы на него смотрите легко как на развлечение?» «Нет, как на насущную потребность, следовательно тоже не шучу. Какие шутки, я не сплю по ночам, как райский. Это пытка, я никогда не думал, чтобы раздражение могло зайти так далеко», он говорил, почти с злостью. «Вы говорите, что любите, видитесь, что я люблю, я зову вас к счастью, а вы его боитесь? Нет, я только не хочу его на месяц, на полгода. А на целую жизнь и за гробом тоже», насмешливо спросил он. «Да, на целую жизнь, я не хочу предвидеть ему конца, а вы предвидите и предсказываете. Я и не верю и не хочу такого счастья, оно не искренне и непрочно». «Когда же я предсказывал?» «Много раз, ненорочно, может быть, а я не пропустила. Что за заглядывание вдаль, твердили вы, что за филистерство непременно отмеривать себе счастье с аженими допудами, хватай, лови его на лету и потом после двух-три огладков беги прочь, чтобы не опротивило и ищи другого. Не давай яблоку свалиться, рви его скорей и завтра рви другое, не кисть не на одном месте, как улитка и не вешайся на одном сучке, виснуть на шею друг друга пока виснется, потом разойтись, это все вы раскидали по своим проповедям. Стало быть, у вас это сделалось убеждением?» «Ну, стало быть, так что же, вы видите, что это не притворство, от чего же не верите? От того, что верят чему-то другому, лучше, вернее и хочу обратить меня в эту веру? Да, сказала она, хочу и это одно условие моего счастья, я другого не знаю и не желаю. Прощайте, Вера, вы не любите меня, вы следите за мной, как шпион, ловите слова, делайте выводы, и вот всякий раз, как мы наедине, вы или спорите, или пытаете меня, а на пункте счастья мы все там же, где были. Любите Райского, вот вам задача, из него, как из куклы будете делать, что хотите, наряжать во все бабушкины от репья или делать из него каждый день нового героя романа и этому конца не будет, а мне некогда, у меня есть дела, а, видите дела, а любовь счастья забава. А вы хотели бы по-старому из одной любви сделать жизнь, гнездо, вон такое, как у ласточек, сидеть в нем и вылетать за кормом, в этом и вся жизнь? А вы хотели бы на минуту влететь в чужое гнездо и потом забыть его? Да, если оно забудется, а если не забудется, воротиться, или прикажете принудить себя воротиться, если и не хочется. Это свобода? Вы как хотели бы? Я этого не понимаю, этой птичей жизни, сказала она, вы конечно несерьезно указали вокруг на природу, на животных. А вы не животное? Дух, ангел, бессмертное создание? Прощайте, Вера, мы ошиблись. Мне надо не ученицу, а товарища. Да, Марк, товарища, пылка возразила она, такого же сильного, как вы, равного вам. Да, не ученицу, согласна, но товарища на всю жизнь, так? Он не отвечал на ее вопрос, как будто не слыхал его. Я думал, продолжал он, что мы скоро сойдемся и потом разойдемся. Это зависит от организмов, от темпераментов, от обстоятельств. Свобода с обеих сторон и за тем, что выпадет кому из нас на долю, радость ли обоим, наслаждение, счастье или одному радость, покой, другому муко и тревоге. Это уже не наше дело. Это указала бы сама жизнь, а мы исполнили бы слепой ее назначения, подчинились бы ее законам. А вы вдались в анализ последствий, миновали опыты и оттого судите в крифе в кость, как старая дева. Вы не отделались от бабушки, губернских франтов, офицеров и тупоумных помещиков, а где правдый свет еще не прозрели. Я ошибся, спи, дитя, прощайте, постараемся не видеться больше. Да, постараемся, Марк, уныло произнесло она, мы счастливы быть не можем. Уже ли не можем? Всплеснув руками, сказала потом, что нам мешает. Послушайте, остановила она его, тихо взяв за руку. Объяснимся до конца, посмотрим, нельзя ли нам согласиться. Она замолчала и утонула в задумчивости, как убитая. Он ничего не отвечал, встряхнул ружье на плечо, вышел из беседки и пошел между кустов. Она оставалась неподвижная, будто в глубоком сне. Потом вдруг очнулась, с грустью и удивлением глядела вслед ему, не веря, чтобы он ушел. Говорят, кто не верит, тот не любит. Думала она, я не верю ему, стало быть и я не люблю его. Отчего же мне так больно, тяжело, что он уходит. Хочется упасть и умереть здесь. Марк, сказала она, тихо, он не оглядывался. Марк, громче повторила она. Он шел. Марк, кликнула она и прислушивалась не дыша. Марк быстро шел под гору. Она изменилась в лице и минут через пять машинально повязала голову косынкой, взяла зонтик и медленно, задумчиво поднялась наверх обрыва. Правда и свет, сказал он, думала она идучи, где живы, там или где он говорит, куда флечет меня, сердце. И сердце ли это? Иужели я, Резанерка, или правда здесь? Говорила она, выходя в поле и подходя к часовне. Молча, глубоко, глядела она, всмотрящий на нее задумчивый взор у образа. Уже ли он не поймет этого никогда и не воротится ни сюда, к этой вечной правде, ни ко мне, к правде моей любви? Шептали ее губы. Никогда. Какое ужасное слово. Конец первой главы четвертой части. Иван Гончаров обрыв, часть четвертая, глава вторая. Это звукозапись LibriVox является общественным достоянием. Она бродила дня четыре, пороща, ждала в беседке, но ничего не дождалась. Марк туда не приходил. Постараемся не видаться больше. Это были его последние слова. Нельзя ли нам согласиться? Отвечала она, и он не обернулся на эту надежду, на этот зов сердца. От райского она не пряталась больше, он следил за ней напрасно, ничего не замечал и впадал в уныние. Она не получала и не писала никаких таинственных писем, обходилась с ним ласково, но больше была молчалива, даже грустна. Он чаще прежнего заставал ее у часов не молящуюся. Она не таилась и даже однажды приняла его предложение проводить ее до деревенской церкви на гору, куда ходила одна, и во время службы и вне службы, долго молясь и стоя на коленях неподвижно, задумчиво, с поникшей головой. Он тихо стоял сзади ее, боясь пошевелиться и вызвать ее из молитвенного сна и наблюдал, а не мев в углу заколонной. Потом молча подавал ей зонтик или мантилил. Она не глядя на него, принимала его руку и, не говоря ни слова, опираясь иногда ему на плечо, в усталости шла домой. Она пожимала ему руку и уходила к себе. А он шел мучасть сомнениями и страдал за себя из-за нее. Она не подозревала его тайных мук, не подозревала, какую страстную любовью охвачен был он к ней, как к женщине человек и как к идеалу художник. Не знала она и того, что рядом с этой страстью, на которую он сам напросился, которую она по его настоянию позволила питать, частью тем, что надеялась этой уступкой угомонить ее, частью повинуя с Совету Марка, чтобы отводить его глаза от обрыва и вместе проучить слегка, дружеский, добродушно посмеявшись над ним. Не знала она, что у него в душе все еще гнездилась надежда на взаимность, на ответ, если не страсти его, то на чувство женской дружбы, хоть чего-нибудь. И как легко верилось ему, несмотря на очевидность ее посторонних мук, на таинственный прогулки на дно обрыва, потому что хотелось верить. Бессознательно он даже боялся разувериться окончательным надеждем на взаимность. Верить в эту надежду было его счастьем, и он всячески подогревал ее в себе. Он иначе в свою пользу старался объяснить загадочность прогулок. Эти выстрелы, думал он, значит, может быть что-нибудь другое. Тут не любовь, а иная тайна играет роль. Может быть Вера несет крест какой-нибудь роковой ошибки. Кто-нибудь покорил ее молодость и неопытность, и держит ее под другим злым игом, а не под игом любви. Что этой последней и нет у нее, что она просто хочет там выпутаться из какого-нибудь узла, завязавшегося в раннюю пору девического неведения, что все эти прыжки собрыва тайны, синей письма, больше ничего как отступление, не перед страстью, а перед другой темной тюрьмой, куда ее загнал фальшивый шаг, и откуда она не знает как выбраться. Что наконец в ней проговаривается любовь к нему, к райскому, что она готова броситься к нему на грудь и на ней искать спасение. Ему казалось иногда, что она обращала к нему не мой молящий взгляд о помощи, или вы просительно глядела на него, как будто пытая, силен ли и волен ли он поднять, оправить ее, поставить на ноги, уничтожив невидимого врага и вывести напрямой путь. Так он мечтал, волновался, падал в бездну без надежности, и опять выносил его волна наверх. И все от одного небрежно брошенного ей у слова люблю вас. Он вздрагивал от счастья, нужды нет, что слово это сопровождалось русалочным взглядом, что с этим словом она исчезла собрыва. Если неправда, зачем она сказала это? Для шутки шестокая шутка, женщина не станет шутить над любовью к себе, хотя бы и не разделяла ее. Стало быть не верит мне и тому, что я чувствую к ней, как я терзаюсь. Он мучился в трескучем пламени этих сомнений, этой созданной себе пытки, и иногда рыдал, не спал ночей, глядя на слабый огонь в ее окне. Не подозревает, какое злое дело делает она со мной. Полач в юбке, сквозь зубы шипелон, и вдруг отрезвлялся, чул ложь этого ее вас люблю, ложь своей пьяной уверенности в ее любви, ложь своего положения. Однажды в сумерке опять он застал ее у часов, не маляющуюся. Она была покойна, смотрелось светло, с тихой уверенностью на лице, с какой-то покорностью в судьбе, как будто примерилась с тем, что выстрелов давно не слыхать, что собрыва ходить более не нужно. Так и он толковал это спокойствие, и тут же тот час готов было опять верить в свои мечте, а ее любви к себе. Она ласково подала ему руку и сказала, что рада его видеть именно в эту минуту, когда у ней покойнее на сердце. Она в эти дни после свидания с Марком вообще старалась сказаться покойной и дома за обедом, к которому являлась каждый день, она брала над собой невероятную силу, говорила со всеми, даже шутила иногда, старалась есть. Бабушка ничего не видала, так казалось по крайней мере, не следила за ней подозрительно, не кидала косых взглядов. Вера, ты простишь меня, если я заговорю, начал робка райские учасовни. Все прощу, брат, говорите. Кротко отвечала она, ты не можешь вообразить себе, как я счастлив, что ты стала покойнее. Посмотри, каким миром сияет у тебя лицо, где ты подчерпнула этот мир, там он указал на часовню, где же больше. Ты не ходишь, кажется, больше туда, продолжал он указывая к обрыву. Она покачала головой и не пойду. Тихо сказала она, слава богу, какое счастье, куда ты теперь домой, дай мне руку, я провожу тебя. Он взял ее под руку, и они тихо пошли по тропинке луга. Ты борешься, Вера, и отчаянно борешься, этого не скроешь, шептал он. Она шла с поникшей головой, это молчание дало ему надежду, что она выскажется до конца. Когда ты одолеешь мучительную и опасную страсть, продолжал он и остановился, ожидая не подтвердит ли она эти его намеки явным сознанием. Что же, брат, тогда? Спросила она уныла. Ты выйдешь с громадным опытом, закаленная против всяких других бурь, куда и для чего я выйду? Для лучшей доли? Какой лучшей доли? Он молчал, вспоминая какую яркую картину страсти чертил он ей в первых встречах, и как усердно толкал ее под ее тучу. А теперь сам не знал как вывести ее из-под нее. Доли трезвого, глубокого, разумного и прочного счастья, которое бы протянулось на всю жизнь, я иначе счастья и неразумею, задумчиво сказала она и, остановясь, опустила лоп на его плечо, как будто усталая. Он поглядел ей в глаза, в них стояли слезы. Он не подозревал, что вложил палец в рану, коснувшись главного пункта ее разлада с марком, основной преграды к лучшей доли. Ты плачешь, веро, друг мой, сказал он с участием. В эту минуту раздался внизу обрыва выстрел и шипящим эхом прокатился по горе. Вера и райский обувь сдрогнули. Она, как будто испугалась, подняла голову и на минуту оцепенела, все слушая. Глаза у ней смотрели широко и неподвижно, в них еще стояли слезы, потом отняла с силы у него руку и рванулась к обрыву. Он за ней. Она остановилась на полудороге, приложив руку к сердцу и опять слушала. «Пять минут назад ты была тверда, Вера», говорил он, бледный и тоже не менее ее взволнованный выстрелом. Она поглядела машинально на него, не слушая, и сделала шаг опять к обрыву, но повернула назад и медленно пошла к часовне. «Да, да», шептала она, «я не пойду, зачем он зовет? Уже ли в эти дни совершился переворот? Нет, нет, не может быть, чтобы он, она стала на пороге часовне на колени, закрыла руками лицо и замерла неподвижно. Райский тихо бы дошел к ней сзади. Не ходи, Вера», шептала он. Она вздрогнула, но глядела напряженно на образ, глаза его смотрели задумчиво, бесстрастно. Ни одного луча не светилась в них ни призыва, ни надежды, ни опоры. Она с ужасом выпрямилась, медленно вставая с колен. Бориса она будто не замечала. Раздался другой выстрел. Она стремительно бросилась по лугу к обрыву. «Что если он возвращается, если моя правда взяла вверх, иначе зачем зовет? О, боже!», думала она, стремясь на выстрел. «Вера, Вера!», в ужасе говорил Райский, протягивая ей руки, чтобы ей помешать. Она, не глядя на него, своей рукой устранила его руки, и едва, касаясь ногами травы, понеслась по лугу, не оглянулась назад и скрылась за деревьями сада, валея ведущей к обрыву. Райский анимел на месте. «Что это? Тайна роковая или страсть?», спрашивал он, или и то и другое. Конец второй главы четвертой части. Иван Гончаров обрыв, часть четвертая глава третья. Это звукозапись «Либревок» съебляется общественным достоянием. Вера вечером пришла к ужину, угрюмая, попросила молока, с жадностью выпила стакан и ни с кем не сказала ни слова. «Что ты такая скучная Верочка, здоровали?», спросила бабушка Суха. «Да я не смел вас спросить об этом, вежливо вмешался, Тит Никоныч, но с некоторых пор», при этом Вера сделала движение плечами. «Нельзя не заметить, что вы, Вера Васильевна, изменились, как будто похудели и бледны немножко. Это к вам очень, очень идёт», любезно прибавил он. «Но при этом надо обращать внимание на то, не суть ли это признаки болезни?» «Да, у меня зубы немного болят», нехотя отвечала Вера. «Да скоро пройдёт», бабушка глядела в сторону и грустно молчала. Райский держа двумя средними пальцами вилку, задуман чего ударял ею по тарелке. «Он тоже ничего не ел и угрюму молчал. Только Марфеньке с Викентием ели всё, что подавали и безумалку болтали. «Что вы этому шарику пожелаете?», спрашивала Марфенька. «Крысу за пазуху!» без запинки отвечал Викентиф. «Что вы это я бабушке загадала?» и оба старались задушить неистовый хохот, справившись с которым Марфенька растердилась на своего жениха за дерзость против бабушки. «Позвольте посоветовать вам, Вера Васильевна», начал Тит Никоныч, отвечая на возражение Веры. «Не пренебрегать здоровьем. Теперь август вечера становится сырой. Вы делаете продолжительный прогулки, это прекрасно. Ничто так не поддерживает здоровья как свежий воздух эмоцион. Но при этом отнюдь не должна позволять себе выходить по вечерам с открытой головой, а равной и без ботинок на толстой подошве, особенно дамом пренежной комплексии. Всего лучше при этом брать с собой косыночку теплую. Я видел только что привезли модные из легкого козьего пуха. Я уже приобрел три. «Вам Татьяне Марковни и Марфи Васильевни, но без вашего позволения не смел представить. Бабушка сласковой грустью кивнул ему головой. Вера старалась улыбнуться, а Марфенька без церемонии сказала. «Ах, какой вы добрый, Тит Никоныч, после ужина я поцелую вас. Вы позволите? Я не позволю, я ревнив, сказал Викентиф. Вас не спросит», отвечала Марфенька. Тит Никоныч заливался за стенчивым смехом. «К вашим услугам, Марфа Васильевна, сочту себя счастливым», приговоривал он. «Какая отменная девица», вполголоса добавил он, обращаясь к райскому. «Это распускающаяся, так сказать, роза на стебельке. До коей даже дыхание ветерка не смеет коснуться» и чмокнул умелённо губами. «Да, правда, роза в полном блеске», подумал райский со вздохом. «А та, как Лилия, до коей уже, кажется, касается не ветерок, а ураган. Он глядел на веру, она встала, поцеловала руку у бабушки, вместо поклона взглядом простилась с остальными и вышла. И другие встали из-за стола, Марфенька подбежала к Титу Никонычу и исполнила своё намерение. «Нельзя ли прислать косыночку завтра», шептала она ему. «Мы утром с Николаем Андрей, чем на Волгу уйдём, она понадобится. С полным моим удовольствием», говорил Тит Никоныч, шаркая, «сам завезу». Она ещё подсовала его в лоб и бросилась к бабушке. «Ничего, ничего, бабушка», говорила она, заменая вопрос Татьяны Марковны о том, что она там шепчет Титу Никонычу. Но не замяла. Тит Никоныч не мог солгать Татьяне Марковне и, смягчая, извиняя всяческие просьбы Марфеньки, передал бабушки. «Попрошайка», упрекнула её туманом. «Иди спать поздно, а вам, Николай Андреевич, домой пора, с Богом, покойной ночи. Я вас завезу по обыкновению, у меня дрожки», сказал любезна Тит Никоныч. Едва вера вышла райский ускользну, вслед за ней и тихо шёл сзади. Она подошла к рощи, постояла над обрывом, глядя в тёмную безну леса, лежащую у её ног, потом завернулась мантилью и села на свою скамью. Райский издали, дал знать о себе кашлим и подошёл к ней. «Я посижу с тобой, Вера», сказал он, «можно?», она молча отодвинулась, чтобы дать ему место. «Ты очень печально, ты страдаешь, зубы болят», отвечала она. «Нет, не зубы, ты вся болеешь. Скажи мне, что у тебя, поделись горем со мной. Зачем я сумею снести одна, ведь я не жалуюсь». Он сдохнул. «Ты любишь несчастливо, кого?», шепнул он. «Опять кого? Да вас, Боже мой!», сказал она с нетерпением, повернувшись на скамье. «К чему этот злой смех? И за что? Чем я заслужил его? Тем, что страстно люблю, глупо верю и рад умереть за тебя. Какой смех! Мне не до смеха!» Почти с отчаянием, сказала она, встала со скамьи и начала ходить взад и вперёд по олее. Райский оставался на скамье. «А я всё надеялась и надеюсь ещё, безумная, Боже мой!», ломая руки, думала она, попробую бежать на неделю на две и сбавиться от этой горячки, хоть на время, вздохнуть. Сил нет.» Она остановилась перед Райским. «Брат!», сказала она, «я завтра уеду за Волгу. Пробуду там может быть доля обыкновенного. Этого только не доставала. Горис на произнёс Райский не дав договорить. Я не простилась с бабушкой», продолжала она, не обращая внимание на его слова. «Она не знает. Скажите вы ей, а я уеду на заре.» Он молчал, уничтоженный. «Теперь я уеду», слух подумал он. «Напрасно! Погодите!» Сказала она, с примесью, будто искренности. «Когда я немного успокоюсь,» она на минуту остановилась, «я может быть объясню вам, и тогда мы простимся с вами иначе, лучше, как брат сестрой. А теперь я не могу, впрочем нет», поспешно заключила махнув рукой. «Уезжайте, да, кашите дружбу, зайдите в людскую и скажите Прохору, чтобы в пять часов готова была бричка, а Марину пошлите ко мне, на случай, если вы уедете без меня», прибавила она задумчиво, почти с грустью. «Простимтесь теперь, простите меня за мои странности», она вздохнула, «и примите поцелую сестры». Она обеими руками взяла его голову, поцеловала в лоб и быстро пошла прочь. «Благодарю вас за всё», сказала она, вдруг обернувшись и издали. «Теперь меня нет сил доказать, как я благодарна вам за дружбу, всего более за этот уголок, прощайте и простите меня». Она уходила, он был в оцепенении, для него пуст был целый мир, кроме этого угла, а она посылает его из него туда, в бесконечную пустыню. «Невозможно, заживо лечь в могилу! Вера!», крикнул он, торопливо догнав её. Она остановилась. «Позволь мне остаться, пока ты там, мы не будем видеться, я на иногда отнестану, но я буду знать, где ты, буду ждать, пока ты успокоишься и по обещанию объяснишь. Ты сейчас сама сказала, здесь близко можно перекинуться письмом?» Он поводил языком по горячим губам и кидал эти фразы торопливо от рывисто, как будто боялся, что она уйдёт с её минуту и пропадёт для него навсегда. «У него была малящая Мина, он протянул руку к ней, она молчала нелешительно, тихо подходя к нему. Дай этот грош нищему, Христа ради», шептал он страстно, держала донь перед ней. «Дай ещё этого рая и ада вместе. Дай жить, не зарывай меня живого в землю», едва слышно договаривал он, глядя на неё с отчаянием. Она глядела ему во все глаза и сделала движение плечами, как будто чувствовала озноб. «Чего вы просите, сами не знаете», тихо отвечала она. «Христа ради», повторял он, не слушая её и всё держа протянутую ладонь, а она задумалась, глядя на него изредка, то со страданием, то недоверчиво. «Хорошо, оставайтесь», прибавила потом решительно, «пишите ко мне, только не проклинайте меня, если ваша страсть с небрежной иронией сделала на ударение на этом слове, и от этого не пройдёт, а может быть и пройдёт», подумала сама, глядя на него, «ведь это так, фантазия, всё вынесу, все казни, скорее бы не вынес счастья, а муки, дай их мне, они тоже жизнь, только не гони, не удаляй, поздно, как хотите», отвечала она рассеянно, о чём-то думая. Он ожил, у него нервы заиграли, а она думала стаской. «Зачем не он», говорит эта, «хорошо», сказала она, «Так я уеду не завтра, а послезавтра», и сама будто ожила, и у самой родилась какая-то не то надежда на что-то, не то замысел, оба стали вдруг довольны, каждый про себя и друг другом, посовите только Марину ко мне теперь же, и покойной ночи. Он с жаром поцеловал у ней руку, и они разошлись. Конец третьей главы четвёртой части, Иван Гончаров обрыв, часть четвёртая глава четвёртая, это звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. Вера на другой день утром рано дала Марине записку и велела отдать кому-то и принести ответ. После ответа она стала веселее, ходила гулять на берег Волги и вечером, попросившись у бабушки на ту сторону к Натальи Ивановне, простилась со всеми и, уезжая, улыбнулась райскому, прибавив, что не забудет его. Через день пришел с Волги утром рыбак и принёс записку от веры с несколькими ласковыми словами, выражения «милый брат», «надежда на лучшее будущее», «рождающееся искры нежности, которые не хотят дать ходу» и так далее, «обдали райского искрыми счастья». Он охмелел от письма, вытвердил его наизусть и к нему вратилась уверенность к себе, вера в веру, которая являлась ему теперь в каком-то свете правды, чистоты, грации и нежности. Он забыл свои сомнения, тревоги, синие письма, обрыв, бросился к столу и написал коротенький нежный ответ, отослал его к вере, а сам погрузился в какие-то хаотические ощущения страсти. Веры не было перед глазами, сосредоточенное напряженное наблюдение за ней раздробилось в мечты или обращалось к прошлому, уже испытанному, он от мечтаний бросился к пытливому исканию ключей к ее тайным. Он смотрит ищет, освещает темные места своего идеала, пытает собственный ум, совесть, сердце, требуя опыта, наставления, чего хотел и просит от нее, чего не достает для полной гармонии красоты, прислушивался к своей жизни, припоминал все, что оскорбляло его в его прежних, не состоявшихся идеалах. Вся женская грубость и грязь, прикрытая нарядами, золотом, бриллиантами и румянами, густыми волнами опять протекал мимо него. Он припомнил свои страдания, горькие оскорбления, вынесенные им в битвах жизни, как падали его модели, как падал он сам вместе с ними и как вставал опять, не отчаиваясь и требуя от женщин человечности, гармонии, красоты наружной с красотой внутренней. Ему предчувствие говорило, что это последний опыт, что в вере он или найдет или потеряет уже навсегда свой идеал женщины, разобьет свою статую в куски и потушит диагеновский фонарь. Он мучился тем, что видел в ней среди лучей туманное пятно, ложь. Отчего эта загадочность исчезания по целым дням таинственные письма, прятание, умалчивание, под которым ползла может быть грубой интрига или крыло, сроковая страсть или какая-то неуловимая тайна, что, наконец, «своя воля, горда», говорит бабушка, «свободы хочу независимости», подтверждает она сама, а между тем прячется и хитрит. Гордая воля и независимость никого не боятся и открыто идут избранным путем, призирая ложь и мышиную беготню и вынося мужественно все последствия смелых и своевольных шагов, признайся в них, не прячься и я поклонюсь в твоей честности», говорил он, «у своевольных женщин свои понятия о любви, добродетели, о стыде, и они мужественно несут терния из своих пороков». Вера проповедует своеобразие понятий, а сама не следует им открыто, она скрывается, обманывает его, бабушку, в дом, весь город, целый мир. Нет, это не его женщина. За женщину страшно, за человечество страшно, что женщина может быть честной только случайно, когда любит, перед тем только кого любит, и только в ту минуту, когда любит, или тогда, наконец, когда природа отказала ей в красоте, следовательно, когда нет никаких страстей, никаких соблазнов и борьбы, и нет никому дела, да ее правды и лжи. «Ложь! Это одно из проклятий сатаны, брошенное в мир», говорил он, «не может быть в ней лжи», утешался потом, задумываясь и умелялся, припоминая тонкую умную красоту ее лица этого отражения души. Какой правды и дышала оно? Красота сама сила, зачем ей другая непрочная сила ложь? Однако, потом с унынием думал он, добираясь до правды, отчего вдруг тут же под носом выросло у него это однако. Выросло оно из опытов его жизни, выглянуло из многих женских знакомых ему портретов, почти из всех любвей его. «Любвей!» Он залился с заревом стыда и закрыл лицо руками. «Любвей!» Встреча без любви, терзался он внутренне, какое заклятие лежит над людскими нравами и понятиями. Мы, сильный пол, отцы, мужья, братья и дети этих женщин, мы важно осуждаем их за то, что сорят с собой и валяются в грязи, бегают по кровлям, клянем и возвращаем в то же время. Мы не оглянемся на самих себя, снесходительно прощаем себе. Собачьи встречи, открыто всенародно носим свой позор, свою нетрезвость казня их в женщине. Вот где оба пола должны довоспитаться друг до друга и идти параллельно, не походя одни на собак, другие на кошек и оба вместе на обезьян. Тогда и кончится этот нравственный разлад между двумя полами. Это путаница понятий, эти взаимные обманы, нарекания и смены. А то выдумали две нравственности, одну для себя, другую для женщин. Он погрузился в собственные воспоминания о ранних годах молодости и лег на диван. Долго лежал он, закрыв лицо, и встал бледный и стерзанный внутренней мукой. Какая перспектива грубости, лжи, какая отрава жизни? И целые века проходят, целые поколения идут, утопая в омуте нравственного и физического разврата, и никто ничто не останавливает этого мутного потока слепораспутной жизни. Разврат выработал себе свои обычаи, почти принципы и царствует в людском обществе среди хаоса понятий и страстей, среди анархии нравов. Потом опять бросался к вере, отыскивая там луча чистоты, правды, незараженных понятий, незлоупотребленного чувства, красоты души и тела, нераздельно истинной красоты. Он перебирал каждый ее шаг, как судебный исследователь, и то дрожал от радости, то впадал в уныние и выходил из омута этого анализа ни безнадежнее, ни увереннее чем был прежде, а все с той же мучительной неизвестностью, как купающийся человек, который, думая, что нырнул далеко, выплывает опять на прежнем месте. Он старался оправдать загадочность ее поведения с ним, припоминая свой быстрый натиск, как он вдруг предъявил свои права на ее красоту, свое удивление последней, поклонения, восторги, вспоминал как она сначала небрежно, а потом энергически отмахивалась от его настояний, как явно смеялась над его страстью, не верила и не верит ей до сих пор, как удаляла его от себя, от этих мест, убеждала уехать, а он напросился остаться. «Да, она права, я виноват», думал он, теряясь в соображениях. Потом он вспомнил, как он хотел усмирить страсть постепенно, поддаваясь ей, глади ее по шерсти, как гладит злую собаку, готовую броситься, чтоб задобрить ее, и пятясь задом уйти по добро по здорову. Зачем она тогда не открыла ему имени своего идола, когда уверена была, что это мигом отняло бы все надежды у него из страсти остыловым мгновенно? Чего это ей стоило? Ничего. Она знала, что тайна ее останется тайной, а между тем молчала и как будто умышленно разжигала страсть. От чего не сказала, от чего не дала ему уехать, а просила остаться, когда даже он велел «Егорки принести с чердака чемодан»? Какетнячила, стала быть, обманывала его, и бабушки не велела сказать честное слово взяла с него, стала быть, обманывает и ее, и всех. Она, она виновата! Он стал писать дневник, полились волны поэзии, импровизации, полные то нежного умеления и поклонения, то живой ревнивой страсти и всех ее бурных и горячих воплей, песен, мук, счастья. Самую любовь он обставлял всей прелестью декорацией, но обставила ее человеческая фантазия, осмысливая ее нравственным чувством и полагая в этом чувстве как в разуме, и может быть тут именно более, нежели в разуме писал он, бездну, отделившую человека от всех нечеловеческих организмов. Великая любовь неразлучна с глубоким умом, широта ума равняется глубине сердца, от того крайних вершин гуманности достигают только великие сердца, а ниже и великие умы, проповедовал он, изменялись краски этого волшебного узора, который он подбирал как художник, и как нежный влюбленный изменялся беспрестанно он сам, то падая в прах к ногам идола, то вставая и громя хохотом свои муки и счастья. Не изменялась только нигде его любовь к добру, его здравый взгляд на нравственность. Веруй в Бога, знай, что дважды два-четыре и будь честный человек, говорит где-то Вальтер, писал он, а я скажу люби женщина, кого хочешь, люби по земному, но не покошачье только, и не по расчету, и не обманывай любовью. Честная женщина, писал он, требовать этого значит требовать всего, да, это все, но не требовать этого значит тоже ничего не требовать, оскорблять женщину и ее человеческую натуру, творчество Бога, значит прямо и грубо отказывать ей в правах на равенство с мужчиной, на что женщины справедливо жалуются. Женщина, Венец, создание, да, но не Венера только, кошка коту, кажется тоже венцом создания, Венерой кошачьей породы. Женщина, Венера, пожалуй, но осмысленная, а Духотворенная Венера, сочетание красоты, форум с красотой духа, любящая и честная, то есть идеал женского величия, гармония красоты. Все это глубоко мысли, сбывал райский дневник с надеждой прочесть его присвидание и вери, а с ней продолжал меняться коротенькими дружескими записками. Отпера он бросался к музыке и забывался в звуках, прислушиваясь сам с любовью, как они пели ему его же страсть и гимны красоте. Ему хотелось бы поймать эти звуки, формулировать в стройном создании гармонии. Из этих волн звуков очертывалось у него в фантазии какая-то музыкальная поэма. Он силился уловить тайну создания и три утра бился изведя толстую тетрадь нотной бумаги, а когда сыграл на четвертое утро написанное, вышло только рядово, но такая мрачная и грустная, что он сам разливался в слезах играя ее. Он удивился такому скудному результату своих роскошных импровизаций, положенных на бумагу и со вздохом сознался, что одной фантазии не одолеешь музыкальной техники. Что, если и с романом выйдет у меня то же самое, задумывался он. Но теперь еще не до романа, это после, после, а теперь вера на уме, страсть, жизнь не искусственная, а настоящее. Он ходил по дому, по саду, по деревне и полям, точно сказочный богатырь, когда был в припадке счастья и столько силы носил в своей голове сердце во всей нервной системе, что все цвело и радовалось в нем. Мысль его плодотворна фантазия, производительна, душа открыта для добра, деятельности и любви, не к одной вере, но общей любви ко всякому живому созданию. На все льются лучи его мягкости, ласки, заботы, внимания. Он чутко понимает потребность не только другого, ближнего, несчастного и спешит подать руку помощи утешения, но входит даже в положение вон этой ползущей букашки, которую бережно сажает с дорожки на куст, чтобы уберечь от ноги прохожего. Он бы написал Рафаэлеву Маддонну в эти минуты счастья, если бы она не была уже написана, и звоял бы милосскую венеру Аполлона Бельведерского, создал бы снова храм Петра. В моменты мук напротив, он был худ, бледен, болен, не ел и не ходил по полям, ничего не видя, забывая дорогу, спрашивая встречных мужиков, где малиновка направо или налево. Тогда он был сух с бабушкой и марфенькой, груб с прислугой, не спал до рассвета, а если и засыпал, то трудным болезненным сном, продолжая и во сне переживать пытку. Иногда он оглядывался вокруг себя, как будто спрашивая глазами у всех «где я и что вы за люди?», марфенька немного стала бояться его, он большую частью запирался у себя наверху и там или за дневником, или ходя по комнате, говоря сам с собой, или опять за фратепиано, выбрасывал, как он живописно выражался, пену, страсти. Егорка провертел щель в деревянной оклеенной бумагой перегородки, отделявшей кабинет райского от коридора и подглядывал за ним. «Ну, девки, покажу я вам диковинку», — сказал он, плюну сквозь зубы в сторону. «Пойдемте, пилогея Петровна, к барину, к Борису Павловичу щелку посмотреть. В театр не надо ходить, как он там девствует. Некогда мне кладить надо», — сказала та гряя утюг. «Ну, вы, Матрена Семеновна, а кто ж комнату Марфа Васильевна уберет, ты, что ли, что за черт не дозовешься ни одной», — сказал с досада Егорка, опять плюя сквозь зубы. «А я там вертел, вертел буровом. Покажи мне, что там такое», — напрашивалась любобытная Наталья, одна из плетельщиц кружи Футатьяны Марковны. «Вы, распрекрасная девица Наталья Фаддеевна», — сказал Егорка, нежно, «словно барышня, я бы не то, что в щелку дал вам посмотреть, руку и сердце предложил бы, только ружь бы вам другую», — прочие девки засмеялись, а та обиделась. «Ругатель», — сказала она, уходя из комнаты. «Право, ругатель, а то вы», — договаривал Егорка ей вслед, «больно уж на тятеньку своего смахивать и срыло-то, на Фадде или яча», — и захихикал. Однако он убедил первых двух пойти и посмотреть. Все смотрели по очереди в щель. «Глядите, глядите, как заливается, плачет никак», — говорил Егорка, толкая то одну, то другую к щели. «В соправду плачет сердечный», — сказала жалостно Матриона. «Да не хохочет ли? И так хохочет, смотрите, смотрите», — все трое присели и все захихикали. «Эк, его разбирает», — говорил Егорка, врезавшись, «должна быть веру Васильевну», — пилогия ткнула его кулаком в бок. «Что ты врешь, поганец», — заметила она со страхом. «Врить, да не смей трогать барышень, вот узнает барыня, пойдемте прочь». Арайский и плакал и смеялся чуть ли не в одно и то же время, и все искренне девствовал, то есть плакал и смеялся больше художник, нежели человек, повинуясь нервом. Он в чистых формах все выливал образ веры и, чертя его бессознательно и непритворно, чертил и образ своей страсти, отражая в ней иногда наивно и смешно, и все, что было светло, честного в его собственной душе, и чего требовало его душа от другого человека и от женщины. «Что ты все пишешь там», — спрашивала Татьяна Марковна, «драму или все роман, что ли? Не знаю, бабушка, пишу жизнь, выходит роман, пишу роман, выходит жизнь, а что будет окончательно, не знаю». Чем бы дитя не тешилась, только бы не плакала, заметила она и почти верно определила этой пословицей значения Писания Райского. У него уходило время, сила фантазии разрешалась естественным путем, и он не замечал жизни, не знал скуки, никуда и ничего не хотел. «Зачем только ты пишешь все по ночам», — сказала она, «смерть боюсь, ну как заснешь над своей драмой, и шутка ли до света, ведь ты изведешь себя, посмотри, и ты иногда желт, как переспелый огурец». Он смотрелся в зеркало и сам поражался переменой в себе. Желтые пятна легли на висках и около носа, а в черных густых волосах появились заметные седины. «Зачем я брюнет, а не блондин», — раптал он, «десятью годами раньше состараюсь». «Ничего, бабушка, не обращайте внимания на меня», — отвечал он. «Дайте свободу, не спится, иногда и рад бы, да не могу». «И он, свободу, как вера», — она вздохнула. «Да ласим это свобода, точно бабушка их в кандалах держит». «Писал бы, да не по ночам», прибавила она, «а то я не сплю покойно, в котором часу не поглядишь, всё огонь у тебя», — ручаюсь, бабушка, что пожара не сделаю, хоть сам сгорю весь. «О, тип фунт тебе на язык», — перебила она сердита, кропая что-то сама иглой над приданом Марфеньке, хотя тут хлопатали около разложенных столов «десять швей», но она не могла видеть других заработай, чтобы и самой не пристать тут же, как Викентиф не мог не засмеяться и не заплакать, когда смеялись и плакали другие. «Недрозни судьбу, не накликай на себя», — прибавила она, «помни, язык мой враг мой». Он вдруг вскочил с дивана и бросился к окну, а потом в дверь и скрылся. «Мужик идёт с письмом от веры», — сказал он, уходя. «Знаешь как, точно родному отцу обрадовался, а сколько свечей изводит он с этими романами до драмами по четыре свечки за ночь», — рассуждала экономная бабушка с шопотом. Конец четвёртой главы четвёртой части.