 Иван Гончаров – обрыв. Часть первая – глава 17-я. Эта запись «Либревокс» является общественным достоянием. Райский с раннего утра сидит за портретом Софии. И не первое утро сидит он так. Он измучен этой работой. Посмотрит на портрет и вдруг с досадой набросит на него занавеску и пойдет шакать по комнате, остановится у окна, посвистит, побарабанит пальцами по стеклам, иногда уйдется двора и бродит угрюмый, недовольный. На утро опять та же история, тоже недовольство и озлабление. А иногда сидит, сидит и вдруг схватит по литру и живо примется подмазывать кое-где, подтушовывать, остановиться, посмотреть и задумываться. Потом покачает головой отрицательно, вздохнет и бросит по литру. А портрет похож как две капли воды. София такая, какую все видят и знают ее, невозмутимая, сияющая, та же гармония в чертах, ее возвышенный белый лоб, открытый невинный, как у девушки взгляд, гордое шея, и спящая сном покое высокая пышная грудь. Она вся она, а он недоволен, терзается художническими болями. Он вызвал жизнь в подлиннике, внес огонь во тьму, у ней явились волнения, признаки новой жизни, а в портрете этого нет. Что это Кириллов не идет, а обещал, может быть он навел бы на мысль, что надо сделать, чтобы с богини вышла женщина. Подумал он. И опять задумался, с политрую на пальце, с паникшей головой, с мучительной жаждой овладеть тайные искусства, создать на платне ту Софию, какая сниться ему теперь. Он вспомнил ее волнение, умоляющий голоса ставить ее, уйти, как она хотела призвать на помощь гордость и не могла, как хотела отнять руку и не отняла из его руки, как не смогла одолеть себя. Как она была тогда не похожа на этот портрет? Он видел, что заранил в нее сомнения, что эти сомнения гамлетовские. Он читал их у ней в сердце. В самом ли деле я живу так, как нужно. Не жертвую ли я чем-нибудь живым, человеческим, этой мертвой гордости моего рода и круга этим приличием. Ведь надо сознаться, что мне иногда бывает скучно с тетками, с папа и скотерин. Один только кузен райский. У райского сердца забилось, когда он довел мечту Софии до себя. Он уже не видит портрета, а видит что-то другое. Глаза, как у лунатика, как у лунатика открыты, не мигнут. Они глядят куда-то и видят живую Софию, как она одна дома мечтает о нем, погруженная в задумчивость, не замечает, где сидит, или идет без цели по комнате. Останавливается, будто внезапно пораженная, каким-то новым лучом мысли. Подходит к окну, открывает портьеру и погружает любопытный взгляд в улицу, в живой поток, голов и лиц. Глаза за общественным круговоротом, не дичится этого шума, не гнушается грубой толпы, как будто и она стала ее частью. Будто понимает, куда так торопливо бежит какой-то господин с боязнью опоздать. Она уже, кажется, знает, что это чиновник, продающий за 300-400 рублей в год две трети жизни, кровь, мозг, нервы. Ей жаль мужика, который едва тащит мешок на спине. Думается, что вон эта женщина торопится с узлом заложить последний салоп, чтобы заплатить за квартиру и так далее. Всякого и всякую, провожает задумчиво-заботливый взгляд Софьи. Она долго глядит на эту жизнь и, кажется, понимает ее и нехотя отходит от окна, забыв опустить занавес. Она берет книгу, развертывает страницу и опять погружается в мысль о том, красота ее осмысленна, глаза не глядят беззаботно и светло, а думают. В них тревога за этих других, бегающих по улице, скорбящих, нуждающихся, трудящихся и выпиющих. Она вдруг почувствовала, что она не жила, а росла и прозебала. Ее мучит жажда этой жизни, ее живых симпатий и скорбей, труда, но прежде симпатий. Книга выпадает из рук на пол. Софья не заботится поднять ее, она рассеянно берет цветок из вазы, не замечая, что прочие цветы раскинулись прихотливо и некоторые выпали. Она нюхает цветок и, погруженная в себя, рассеянно ощипывает листья губами и тихо идет, несознавая почти что делает, к роялю садится боком, небрежно на табурет рукой берет задумчивые аккорды и все думает, думает. Потом тихо, чуть-чуть, как дух произнесла чье-то имя и вздрогнула, робко оглянулась и закрыла лицо руками и так осталось. В комнате никого, только в незакрытое заново самокно, ворвались лучи солнца и вольно гуляют по зеркалам, дробятся на граненом хрустале. Раскрытое книга валяется на полу, у ног ее ощипанные листья цветка. Он схватил кисть и с жадными широкими глазами глядел на ту Софью, какую видел в эту минуту в голове и долго с улыбкой мешал краски на палитре, несколько раз готовился дотронуться до полотна и в нерешительности останавливался, наконец провел кистью по глазам, потушевал, открыл немного веки, взгляд у нее стал шире, но был все еще покоен. Он тихо, почти машинально, опять коснулся глаз, они стали более жизненной, говорящей, но еще холодной. Он долго водил кистью около глаз, опять задумчиво мешал краски и провел в глазу какую-то черту, поставил нечаянно точку, как учитель некогда в школе поставил на его безжизненном рисунке, потом сделал что-то, чего и сам объяснить не мог, в другом глазу там замер от искры, какая блеснула ему из них. Он отошел, посмотрел и обомлел. Глаза бросили сноплучей прямо на него, но выражение все было строго. Он бессознательно, почти случайно, чуть-чуть изменил линию губ, провел легкий штрих по верхней губе, смягчил какую-то тень и опять отошел, посмотрел она. Говорил он едва дыша нынешняя настоящая Софья. Он услышал сзади себя шаги и с живостью обернулся, пришел Аянов. Иваны Иваныч торжественно сказал райский как я рад, что ты пришел смотри, она, она говори же постой, дай посмотреть Иваны Иванович долго смотрел, райский ждал с несорпением и легматически спросил Аянов. Райский остолбинел Ты не узнал Софью? спросил он, едва приходя в себя от изумления. Как? Софья Николаевна? Может ли быть? Говорил Аянов, глядя во все широкие глаза на портрет. Ведь у тебя был другой, тот кажется лучше, где он? Райский с досадой почти с призрением махнул рукой. Все тот же. Заметил он Я только переделал, как ты не видишь. Напустился он на Аянова. Что тот был без жизни, без огня, сонный, вялый, а этот – воля твоя, тот был больше похож. Упрямо возражал Аянов, а этот – она тут как будто пьяна. Сам ты пьян, пади прочь. Я ведь не знаю толку. Равнодушно отозвался Аянов. Райский не отвечая ему, Сердита подмолевывал волосы, бархат на портрете. Через 4 часа пришел Кириллов. Это был маленький, сухощавый человечек, весь спрятавшийся в боткенбарды, усы и бороду. Тело почти совсем не было видно, только в пало и глаза не естественно блестели, донос вдруг резким горбом выходил из чаще, а концом опять упирался в волосы, за которыми не видать было ни щек, ни подбородка, ни губ. Шея крылась тоже под бородой, а все остальное туловище точно в мешок было завернуто в широкое, складками висевшее пальто, из-под которого выглядывали полы другого пальто или сюртука покрытые пятными масляных красок. На ногах была какая-то мягко шарковшая при походке обувь, шляпа и стёртое с лоском, с покривившимся боком. Глядя на эти задумчивые, сосредоточенные и горячие взгляды, на это как будто уснувшая под непроницаемым покровом волос суровое неподвижное лицо, особенно когда он с политрой предмальбертом в своей тёмной артистической келье вонзит дикий и острый как гвоздь взгляд влик изображаемого им святого, не подумаешь, что это вольный как птица-художник мира, ищущий светлых сторон жизни, а примешь его самого замученика за монаха искусства, возненавидевшего радости и, понявшего только скорби, таков он кажется и был. Он молча, медленно и глубоко погрузился в портрет. Райских с беспокойством следил за выражением его лица. Кириллов в первое мгновение сузумлением остановил глаза на лице портрета и долго покоил казалось одобрительный взгляд на глазах. Марщины у него разгладились. Он как будто видел приятный сон. Потом вдруг точно проснулся, нерадостное, а печальное изумление медленно разлилось по лицу, лоб наморщился. Он отвернулся, положил шляпу на стол, достал папироску и стал закуривать. «А что же вы?» спросил Райский. «За этим-то вы меня звали?» спросил Кириллов. «А что?» «Прощайте, я пойду домой». «Постойте, скажите что-нибудь». «Что говорить? Пустое! Ну да у вас чуть из облаков спустишься, так пустое!» возразил обиженный Райский. «Ах, вы, мертвецы! Вы прежде во мне признавали дарование, Семен Семенович! Что вам повторять? Я уж говорил». Он вздохнул. «Если будете этим путем идти, тратить себя на модные вывески». «Модные вывески? Знаете ли вы кто это?» «Кто?» Повторил Кириллов, бегло взглянув портрет. «Какая-нибудь актриса?» «Что вы? Точно оба с ума сошли?» «Тот видит пьяную женщину, этот актрису! Что с вами толковать?» Райский стал закрывать портрет. Повезу его к ней. Сам оригинал оценит лучше. «Семен Семенович, от вас я надеялся хоть приветливого слова. Выбывало во всяком моем труде находили что-нибудь, хоть из кружизни. И здесь и из краесть!» Сказал Кириллов, указывая на глаза на губы на высокий белый лоб. «Это превосходно! Это я не знаю подлинника, а вижу, что здесь есть правда. Это стоит высокой картины и высокого сюжета. А вы дали эти глаза эту страсть, теплоту, какой-нибудь вертушки, кукле, какетки?» «Нет, Семен Семенович, выше этого сюжета не может выбрать живописец. Это не вертушка, не какетка. Она достойна была бы вашей кисти. Это идеал строго чистоты, гордости. Это богиня, хоть олимпийская, но она в вашем роде, то есть не от мира сего. Это бы лицо до смолитвенным, напряженным взглядом без этого страстного выжделения. Позлушайте Борис Павлович. Переделайте портрет в картину. Бросьте ваш свет, глупости, за вести окна, да закупорьтесь месяца на три, на четыре.» «Зачем?» «Сделайте молящуюся фигуру». Сморщившись, говорил Кириллов, так что и нос ушел у него в бороду, и все лицо оказалось щеткой. «Долой этот бархат, шелк, поставьте ее на колени, просто на камне, набросьте ей на плечи грубую мантию, сложите руки на груди, вот здесь, здесь». Он пальцем чертил около щек. «Меньше свету, долой это мясо, смягчите глаза, накройте немного веки, и тогда сами станете на колени и будете молиться». «Нет, Семен Семенович, я не хочу в монастырь, я хочу жизни, света и радости. Я без людей никуда, ни шагу, я поклоняюсь красоте, люблю ее». Он нежно взглянул на портрет телом и душой, и признаюсь, я в домический вздохнул, больше телом. Кириллов махнул рукой и начал ходить по комнате. «В вас погибает талант, вы не выбьетесь, не выйдете на широкую дорогу, у вас не достает упорства, есть страстность, да страсти, терпень я нет. Вот и тут смотрите, руки только что намечены и неверно, плеча несоразмерной, а вы уже завертываете, бишите показывать, хвастаться». Вмазание дела, Семен Семенович, возразил райский, сами же вы сказали, что в глазах в лице есть правда, и я чувствую, что поймал тайну. Что же за дело до волос, до рук? «Полноте, полноте, Лука ведь, перебил Кириллов, не умеете делать рук, а поучиться терпенье нет. Ведь если вытянуть эту руку, она будет короче другой, уродит в сущности ваша красавица. Вы все шутите, а ни жизнью, ни искусством шутить нельзя, то и другое строго, оттого немного на свете и людей, и художников». Он сдохнул, и лицо глубже ушло в волосы. «Что ж, по-вашему спрятаться от жизни от людей, нахмуриться, не улыбнуться никогда и…» «Да, не погневайтесь, перебил Кириллов». «Если хотите в искусстве чего-нибудь прочнее сладеньких улыбок до пухлых плеч, или почище задних дворов и пьяного мужичья, так бросьте красавиц и пирушки, а будьте трезвы, работайте тату-мана, да обморока в голове, надо падать и вставать, умирать с отчаяния и опять понемногу оживать, вскакивать ночью». «Я делаю это, почти», сказал Райский, «вскакиваю с постели, иногда плачу, дохожу до безумия. Все вы сумасшедшие, как погляжу, равнодушно заметил Аянов». «Вскакивайте, чтобы мознуть вашу вот эту правду», он указал на открытое плечо Софьи. «Нет, вы встаньте ночью, да эту же фигуру начертите раз десять, пока будет верно. Вот вам задача на две недели, я приду и посмотрю, а теперь прощайте». «Постойте, учитель, постойте», останавливал Райский. «Пустите, нет у вас уважения к искусству», «Нет уважения к самому себе». «Общество художников это орден братства». «Все равно, что масонский орден, он рассеян по всему миру и все идут к одной цели». «Художники, с родни каменщиком, вспомните Хирам и его тайну». «Да, вот что! Нельзя наслаждаться жизнью, шалить, ездить в гости, танцевать и, между прочим, начинять, рисовать, чертить и воять». «Нет!» Горячо и почти грубо напал он на Райского. «Бросьте эти конфекты и падите в монахи, как вы сами удачно выразились и отдайте искусству все. Молитесь и поститесь, будьте мудры и вместе просты, как змеи и голуби. И чтобы не делалось около вас, куда бы не увлекала жизнь, в какую яму не падали, помните и исповедуйте одно учение, чувствуйте одно чувство и испытывайте одну страсть к искусству. Пусть вас клянут, призирают во имя его, идите, тогда только призвание и служение совершатся, и тогда будет много вашим сда, то есть бессмертие. А вам не достает мужества, силы нет, и не достает еще бедности? Отдайте ваше имение нищим и идите вслед за спасительным светом творчества. Где вам? Вы барин, вы родились не в яслях искусства, а в шелку, в бархате. А искусство не любит бар, оно тоже избирает худородных. Закройте эту бесстыдницу или переделайте ее в блудницу у ног Христа. Прощайте, через две недели зайду посмотреть. Он бросил попероску в песочницу, схватил шляпу и исчез, прежде, нежели Райский успел остановить его. Каков, сказал Аянов, чудак, он самом деле не в монахели собирается, шляпа продавлена весь в масляных пятнах, нищ ободран, сущий мученик. Не пьет ли он? Кроме воды ничего. Нравится или с ума сойдет? Райский глубоко вздохнул. Да, сказал он. Это один из последних магикан, истинный, цельный, но не нужный более художник. Искусство сходит с этих высоких ступеней в людскую толпу, то есть в жизнь. Так и надо. Что он проповедует, это изувер. Однако, продолжая сравнение Кирилла, он мысленно сравнил самым юношей, которому неудобно было войти в Царствие Небесное. Он задумчиво ходил взяты вперед по комнате. Уныния поглотила его. У него на сердце стояли слезы. Он в эту минуту непритворно готов был бросить все, уйти в пустыню, надеть изношенное платье. Есть одно блюдо, как Кириллов. Завесится от жизни, как Софья. И мазать, мазать до упада. И делать Софью в блудницу. Он даже быстро схватил новый натянутый холст, поставил на мольберт и начал мелом, крупно чертить малящуюся фигуру. Он вытянул у ней руку и задорно с яростью, выделывал пальцы, сотрет, опять начертит, опять сотрет, все не выходит. Его стало грызть нетерпение, которое при первом неудачном чертеже перешло возлабление. Остер опять начал чертить, медленно, проводя густые, яркие черты, как будто хотел продавить холст. Уже то отчаяние, о котором говорил Кириллов, начало сменять озлабление. Он положил мел, отер пальцы волосы и подошел к портрету Софьи. Переделать портрет, думал он, прав ли Кириллов, вся цель моя, задача, идея, красота. Думаю, я и хочу воплотить этот овладевший мною сияющий образ. Если я поймал эту правду, красоты чего еще? Нет, Кириллов ищет красоту в небе, он аскет. Я на земле. Покажу портрет Софьи, что она скажет. А потом уже переделаю, только не в блудницу. Он засмеялся, подумав, что сказала бы Софья, если бы узнала эту мысль он мало-помалу успокоился, любуясь правдой на портрете и возвращался к прежним вольным мечтам, вольному искусству и вольному труду. Тщательно оберегая портрет, он повез его к Софье. Конец 17 главы. Иван Гончаров обрыв. Часть первая, глава 18. Это записи Бревокс является общественным достоянием. Райский верил и не верил, что увидит ее и как и что будет говорить. Как тут закипает, думал он трогая себя за грудь. О, быть бурее и дай Бог бурю. Сегодня решительный день, сегодня тайна, должна выйти наружу и я узнаю, любит ли она или нет. Если да, жизнь моя наша должна быть, я не еду. Или нет, мы едем туда к бабушке в уголок, оба. Он развернул портрет, поставил его в гостиной на кресло и тихо пошел по Анфиладе к комнатам Софии. Ему сказали внизу, что она была одна, тетки уехали к обедне. Он, держась за сердце, как будто унимая, чтобы оно не билось, шел на цыпочках. Ему все снились разбросанные цветы, зановес, дерзкие лучи, играющие на хрустале. Он тихо подкрался и увидел Софию. Она сидит, опершись локтями на стол, положив лицо в ладони и мечтает, дремлет или плачет. Она в неглиже, не затянута влата, не гнущегося платья, без кружев, без браслет, даже не причесано, волосы небрежно лежат в сетке, блузы стелятся по плечам и падают широкими складками у ног. На ковре лежат две атласные туфли, ноги просто в чулках покоятся на бархатной скамеечке. Он никогда не видел ее такое, она не замечает его, а он боится дохнуть. Кузина, Софий, назвал он ее чуть-чуть слышно. Она вздрогнула, немного отшатнулась от стола и в рулении глядела Нарайского. У нее в глазах стояли вопросы «Как он? Откуда взялся? Зачем тут? Софий?» повторил он. Она встала и выпрямилась во весь рост «Что с вами, Кузин?» спросила она коротко «Виноват, Кузина, уже без восторга сказал он, я вас застал нечаянно, в таком поэтическом беспорядке. Она оглянулась около себя и вдруг будто спохватилась и позвонила «Куза, я оденусь», Суха сказала она и ушла с девушкой в спальню. Он слышал, что она сделала выговор Паши, зачем ей не доложили о приезде Райского. «Что же это такое?» думал Райский глядя на привезенный им портрет «Она опять не похожа, она все такая же?» «Да нет, она не обманет меня это спокойствие и холод, которым она сейчас вооружилась передо мной, не прежний холод но нет, это натяжка, принуждение, там что-то прячется под этим льдом посмотрим». Наконец она вышла, причосанная, одетая в шумящем платье. Она, не глядя на него, стала у зеркала и надевала браслет «Я привез ваш портрет Кузина, где? Покажите», сказала она и пошла за ним в гостиную. «Вы польстили мне Куза, я не такая!» Говорила она, вглядываясь в портрет «Ах, нет, я далек от истины», сказал он с непритворным унынием видя перед собой подлинник. Красота, какая это сила! Ах, если б мне это кую! Что ж бы вы сделали? Что бы я сделал?» Повторил он, глядя на нее пристально и лукаво, сделал бы кого-нибудь очень счастливым стали бы пробовать свою силу над всеми и не было бы пощады никому. «А,» поймал ее райский, «не из-за страдания, ли вы так не преступны?» Вы боитесь бросить лишний взгляд, зная, что это никому не пройдет даром. Новая изящная черта, самоуверенность вам к лицу, это гордость лучшей родовой спесси. Красота, это сила и гордость тут имеет смысл. Он обрадовался, что открыл, как казалось ему, почему она так упорно кроется от него, почему так вдруг изменила мечтательную позу и ушла опять в свои окопы. Не будьте, однако, слишком сострадательны, кто откажется от страданий, чтобы подойти к вам говорить с вами? Кто не поползет на коленях вслед за вами на край света, не только для торжества, для счастья и победы, просто для одной слабой победы. Полна текуза, вы опять за свое, сказала она, но не совсем равнодушным тоном. Она как будто сомневалась, так ли она сильна, так ли все поползли бы за ней, как этот восторженный горячий, сумасбродный артист. И этот тонкий оттенок сомнения не ускользнул от райского. Он прозревал в ее взгляды слова, ловил иногда бессознательно все лучи и тени, мелькавшие в ней не только проникал с мыслом, но как будто чуил нервами, что произошло, даже что должно было произойти в ней. Вы сами видите это продолжал он, что за один ласковый взгляд, без особенного значения, за одно слово без обещаний, награды все бегут, суетятся, ловят ваше внимание, будто бы. А вы не заметили? Полноте. Право нет? Право заметили и втихомолку торжествуете, да еще издеваетесь надо мной, заставляя высказывать ваше самих. Вы знаете, что я говорю правду и в словах моих, видите свой образ и любуетесь им. Пока еще я видел его в портрете и то преувеличено, а на словах вы только бронитесь. Нет, портрет это слабая бледная копия, верен только один луч ваших улыбка, и то не всегда. Вы редко так смотрите и улыбаетесь, как будто боитесь. Но иногда это мелькнет, однажды мелькнула, и я поймал, и только намекнул на правду. И уж смотрите, что вышло. Ах, как вы были хороши тогда. Когда это? Вот тут, когда я говорил вам еще помните, ваш папа привел этого Милори, она молчала. Милори? Помню. Суха сказала она, что он часто бывает у вас, спросил райский заметив и эту сухость тона. Да, иногда. Он очень хорошо поет. Прибавил она и села на диван спиной к свету. Когда он будет у вас, я бы заехал дайте мне знать. Здесь свежо заметила она, делая движение плечами. Надо велеть затопить камин. Я пришел проститься с вами, я еду, вы знаете, спросил он вдруг взглянув ее. Она ничего. Куда? Спросила только. В деревню? К бабушке? Вам не жаль, не скучно будет без меня? Она думала и казалось решала эти вопросы про себя. Видите, кузина, для меня и то уж счастье, что тут есть какое-то колебание, что у вас не вырвалось, ни да, ни нет. Внезапно да, значила бы обман, любезность или уж такое счастье, какого я не заслужил. А от нет было бы мне больно. Но вы не знаете сами жаль вам или нет. Это уж много от вас. Это половина победы. А вы надеетесь на полную. Спросила она с улыбкой. Плохой солдат, который не надеется быть генералом, сказал бы я, но не скажу. Это было бы слишком невозможно. Он глядел на нее и хотел бы дал бы Бог знает, что даже в тайне ждал, чтобы она спросила почему. Но она не спросила и он подавил вздох. Невозможно, повторил он и в доказательство, что у меня нет таких колоссальных надежд, я пришел проститься с вами, может быть надолго. Мне жаль вас, Куза. Вдруг сказала она тихо, мягко и почти с чувством. Он обернулся к ней так живо, как человек, у которого болели зубы и вдруг прошла боль. Жаль, повторил он, правда ли это? Совершенно. Вы знаете, я никогда не лгу. Он взял ее ладонь и с упоением целовал. Она не отнимала руки. Вот, вот за это право целовать так вашу руку. Чего бы не сделали все эти, которые толпятся около вас? Стало быть, вы счастливы? Вы пользуетесь этим правом свободно? Да, как Куза. Но чего бы не сделал я? Говорил он, глядя на нее почти пьяными глазами, чтобы целовать эту ладу неначе. Вот так он хотел опять целовать. Она отняла руку. Не смею сомневаться, что вам немного жаль меня, продолжал он. Но как бы хотелось знать, от чего? Зачем бы вы желали иногда видеть меня, чтобы слышать вас? Вы много, конечно, преувеличиваете, но иногда объясняете верно там, где я понимаю, но не могу сама сказать, не умею. А, сознались, наконец. Так вот, зачем я вам нужен? Вы заглядываете в меня, как в арабский словарь. Незавидная роль. Прибавил он со вздохом. Но вы сами, Куза, сейчас сказали, что не надеетесь быть генералом, и что всякий, просто за внимание моё готов бы поползти куда-то. Я не требую этого, но если вы мне дадите немного дружбы, спросил райский. Да. Ну, так я знал. Ох, это дружба. Нет, Кузин, я вижу, что вы не отказались от генеральского чина. Нет, нет, Кузина, я не надеюсь, и оттого повторяю еду. Но вы сказали мне, что вам скучно без меня, что меня вам будет не доставать, и я, как утопающий, хватаюсь за соломинку. И не напрасно хватаетесь. Я предлагаю вам не безделицу, дружбу. Если для одного ласкового взгляда или слова можно ползти такую даль, на край света, то для дружбы, который я никому легко не даю. Дружба хороша, Кузина, когда она шаг к любви. Или иначе, она просто нелепость, даже иногда оскорбление. Как это? Так? Вы мне дадите право входить без доклада к себе, и то не всегда вот сегодня рассердились. Будете гонять меня по городу с поручениями, это привлей гей Кузиной, даже советоваться со мной, если у меня есть вкус, как одеться. Удастойте искреннего отзыва ваших родных, знакомых и, наконец, дойдет до оскорбления до того, что поверите мне сердечный секрет, когда влюбитесь. Она даже притворно зевнула в сторону. Он заметил. Не влюбились ли вы уже, вдруг спросил он. А что? Что значит это смущение? Смущение? Я смутилась, говорила она и поглядела в зеркало. Я не смутилась, я вспомнила только, что мы условились не говорить о любви. Прошу вас, Куза, вдруг серьезно прибавила она, помнить уговор? Он удивился этой просьбой и задумался. Она и прежде просила, но шутя с улыбкой. Самолюбие шепнуло было ему, что он постучался в ее сердце недаром, что оно отзывается, что смущение и внезапная неловкая просьба не говорить о любви, есть боязнь, осторожность. Потом он отбросил эту мысль и сам покраснел от сознания, что он фат и искал других причин, что сердце ноет, мучится, терзается, глаза впеваются в нее с вопросами, слова кипят на языке и не сходят. Его уже гложит ревность. Что же это? Уже ли я не шутя, влюблен? Думал он. Нет, нет, и что мне за дело? Ведь я не для себя хлопотал, а для нее же, для развития, для общества. Еще последнее усилие. Последний вопрос Кузина, сказал он в слух, если б и задумался, вопрос был решительен. Если б я не принял дружбы, которую вы подносите мне, как похвально лист за благонравие, а задался бы задачей быть генералом, что бы вы сказали? Могли бы? Могули? Она не кокетка, она скажет истину, подумал он. Поддержали бы вы эту надежду, Кузина? Он дрожжа выговаривал последние слова и боялся взглянуть на нее. Она засмеялась. У вас нет никаких надежд, Куза? Произнесла она равнодушно. Он сделал нетерпеливое движение, как будто сомнения в этом было невозможно. Нет, и не может быть. Повторила она решительно. Вы все преувеличиваете, простая любезность вам кажется каким-то энтхенемо. В обыкновенном понимании страсть и сами в каком-то бреду. Вы выходите из роли Кузена и друга. Позвольте напомнить вам. Так вы смешиваете меня с светскими любезниками, влакитами? Фи, Келлик, спросим. Да, вот с этими, что порхают по гостинным положим с псевдонежными взглядами, страстно-почтительными фразами и заученным астроумием. Нет, Кузина, если я говорю о себе, то говорю, что во мне есть, язык мой верно переводит голос сердца. Вот год я у вас ухожу и уношу мысленно вас с собой, и что чувствую, то сумею выразить. Зачем мне это? Вдруг спросила она. Он замолчал о задаче этим зачем. Тут был весь ответ на его вопрос о надеждах на генеральство. И довольны бы не спрашивать бы ему дальше, но он спрашивал. Вы не любите меня, Кузина. Спросил он тихо и вкратчиво. Очень весело отвечала она. Не шутите ради бога. Раздражительно сказал он. Да я вам слово, что не шучу. Спросить, влюблены ли вы в меня? Глупо, так глупо. Думал он, что лучше уеду, ничего не узнав. А ни за что не спрошу. Вот падиш ты, мир и страстей. Ахитрит, вертится и ускользает как любая кокетка. Но я узнаю. Брякну неожиданно, что у меня бродит в душе. Во время этого мысленного монолога она с луковой улыбкой смотрела на него и, кажется, не чужда была удовольствия помучить его. И помучила бы, если б он не брякнул неожиданным вопросом. Вы влюблены в этого итальянца в графе Милори, да? Спросил он и погрузил в нее взгляд и чувствовал сам, что бледнеет, что одним мигом как будто взвалил тысячи пуд себе на плечи. Улыбка, дружеский тон, свободная поза все исчезла в ней от его вопроса. Перед ним холодная суровая чужая женщина. Она была близка к нему, а теперь казалось где-то далеко, на высоте ни родня и ни друг ему. Должно быть, это правда, я угадал. Подумал он и разбирал от чего угадал он, что подала повод ему к догадке. Он видел один раз Милори у ней, а только когда заговорил о нем, у ней пробежала какая-то тень по лицу да пересела на спиной к свету. Боже мой! Зачем я все вижу и знаю где другие слепы и счастливы? Зачем для меня довольно шороха ветерка, самого молчания чтоб знать? Проклятое чутье. Вот теперь ят прососался в сердце, а из каких благ? Она молчала. Вы обиделись кузина? Она молчала. Скажите, да? Вы сами знаете, что может произвести подобная догадка? Я знаю больше кузина. Вы и причину, почему вы обиделись? Позвольте узнать. Потому что это правда. Она сделала движение и поглядела на него с изумлением, как будто говоря, вы еще настаиваете. И этот взгляд не ваш кузина, а заимствованный. Я притворяюсь. Вы приписываете себе много чести, месье райский. Он засмеялся, потом вздохнул. Если это не правда, то что обидного в моей правде? Сказал он. А если правда, то опять таки. Что обидного в этой правде? Подумайте над этой дилемой кузина и покайтесь, что вы напрасно хотели подавить достоинством вашего бедного кузы. Она слегка пожал о плечами. Да, это так. И все, что вы делаете в эту минуту, выражает не оскорбление, а досаду, что у вас похитили тайну. И самое оскорбление это только маска. Какая тайна? Что вы? Говорила она, возвышая голос и делая большие глаза. Вы употребляете возло права кузена. Вот в чем и вся тайна. А я неосторожно тем, что принимаю вас во всякое время без тетушек и попал. Кузина, бросьте этот тон. Начал он дружеский, горячо и искренно, так что она почти смягчилась и мало-помалу приняла прежнюю, свободную доверчивую позу, как будто говорила, что тайна ее попала не в дурные руки, если только тут была тайна. Вот что значит Олимп, продолжал он. Будь вы просто женщина, небогиня, вы бы поняли мое положение, взглянули бы в мое сердце и поступили бы не сурово, а с пощадой. Даже если б я был вам совсем чужой. А я вам близок. Вы говорите, что любите меня дружеско, причая эти, не види меня. Но женщины бывают сострадательно, нежна, честна, справедливо только с тем, кого любит и безжалостно ко всему прочему. У злодея под ножом скорее допросишься по щады, нежели у женщины, когда ей нужно закрыть свою любовь и тайну. К чему вы это мне говорите? Со мной это вовсе не у места. А я еще просила вас оставить разговор о любви, о страстях. Зная кузина, знаю и причину. Я касаюсь вашей раны. Но уже ли мое дружеское прикосновение так грубо? Уже ли я не стою доверенности? Какой доверенности? Какие тайны? Ради Бога куза? Говорила она, глядя в беспокойстве по сторонам, как будто хотела уйти, заткнуть уши, не слышать, не знать. Пусть я смешон с своими надеждами на генеральство. Продолжал он, не слушая ее горячо и нежно. Но однако ж, чего-нибудь достою я в ваших глазах не правда ли? Скажу больше, около вас во всей вашей жизни никогда не было и нет, может быть, и не будет человека ближе к вам. И вы сами, Давича, сказали тоже, хотя не так ясно. У вас не было человека настоящего, живого, который бы так коротко знал людей и сердце и объяснял бы вам вас самих. Вы во мне читаете свои мысли, поверяйте чувства. Я не тетушка, не папа, не предок ваш, не муж. Никто из них не знал жизни, все они на ходулях, все замкнулись в кружок старых, скудных понятий, условного воспитания, так называемого тона, и нищенски пробовляются ими. Я живой, свежий человек, я приношу к вам сюда незнакомые здесь понятия и чувства. Я новость для вас. Я понимаю виноват, занимал вас. Правда ли это, Кузина? Она молчала. Теперь, конечно, другое дело, теперь вы рады, что я еду. Продолжал он. Все прочие могут остаться. Вам нужно, чтобы я один уехал. Почему? Потому что один я лишний в эту минуту. Один я прочел вашу тайну в зародуши, но если вы мне верите ее, тогда я после него буду дороже для вас всех. Она сделала движение, встала, прошлась по комнате, оглядывая стены портреты, глядя далеко в анфиладу комнат и как будто не видя выхода из этого положения и с нетерпением села в кресло. Но, начало на пять нежным дружеским голосом, я вас люблю, Кузина. Она выпрямилась. Всячески люблю и больше всего люблю за эту поразительную красоту. Вы владеете мной невольно и бессознательно. Вы можете сделать из меня все. Вы это знаете? Послушайте. Вы хотите уверить меня, что у вас что-то вроде страсти? Сказала она, делая как будто уступку ему, чтобы отвлечь его настойчивый анализ. Смотрите, не лжете ли вы? Положим, невольно. Прибавила она, видя, что он собирается разразиться каким-нибудь монологом. Месяц, два тому назад ничего не было. Были какие-то порывы. И вдруг так скоро вы видите, что это не натурально. Ни ваши восторги, ни мучения. Извините, Кузин, я им не верю. И оттого у меня нет ващады, которые вы добиваетесь. Воле ваше, а мне придется разжаловать вас из Кузены. Вы самый беспокойный Кузен и друг. Для страсти не нужно годов Кузина. Она может зародиться в одном мгновение. Но я и не уверяю вас в страсти, унылый прибавил он. А что я взволнован теперь, так я не лгу. Не говорю опять, что я умру сочаяние, что это вопрос моей жизни. Нет. Вы мне ничего не дали и нечего вам отнять у меня кроме надежд, которое я сам возбудил в себе. Это ощущение оно, конечно, скоро пройдет, я знаю. Впечатление за недостатком пищи не упрочилось и, слава Богу, он вздохнул. Чего же вы хотите? Спросила она. Меня оскорбляет ваш ужас, что я заглянул к вам в сердце. Там ничего нет. Я взял она. Есть, есть. И мне тяжело, что я не выиграл даже этого доверия. Вы боитесь, что я не сумею обойтись с вашей тайной. Мне больно, что вас пугает и стыдит мой взгляд. Кузина. Кузина. А ведь это мое дело. Моя заслуга, ведь я виноват. Что вывел вас из темноты и слепоты. Что этот милорий. Если вы Кузин, дорожите немного моей дружбой. Заговорила она и голос у ней даже немного изменился, как будто дрожал. И если вам что-нибудь значит быть здесь, видеть меня, то не произносите имени. Да, это правда, я попал. Она любит его. Решил райский и ему стало уже легче. Боль замирала от безнадежности. От того, что вопрос был решен и тайно объяснилось. Он уже стал смотреть на Софью, на милорий, даже на самого себя со стороны, объективно. Не бойтесь, Кузина, ради бога не бойтесь, говорил он. Хорошая дружба. Боятся, как шпиона, стыдиться. Мне боятся и стыдиться некого и нечего. Как нечего, а света, а их. Указал он на портреты предков. Вон, как они выторщили глаза. Но разве я они? Взве я свет? И вправду сказать, есть чего бояться, предков. Заметила совершенно свободно и покойно Софья. Если только они слышат и видят вас. Чего не было сегодня? И упреки, и декляроссьем, и ревность. Я думала, что это возможно только на сцене. Ах, Кузе! С веселым сдохом заключила она, впадая в свой слегка насмешливый и покойный тон. В самом деле ей нечего было ужасаться и стыдиться. Граф Милори был у ней раз шесть, всегда при других. Пел, слушал ее игру и разговор никогда не выходил из пределов обыкновенной учитивости и два заметного благоухания тонкой и покорной лести. Другая бы сама бойка произносила имя красавцу Милори, тщеславилась бы его вниманием, немного бы покакетничала с ним, а Софья запретила даже называть его имя и не знала, как зажать Ротровайскому, когда он так не впопад догадался о тайне. Никакой тайны нет, и если она приняла эту догадку неравнодушно, так вероятно за тем, чтобы истребить, и в нем даже тень подозрения. Она влюблена, какая нелепость Боже, сохрани, этому никто и не поверит. Она по-прежнему смело подняла голову и покой наглядела на него. Прощайте, кузина, сказал он Вяло, а разве вы не у нас сегодня? Отвечала она Ласкова, когда вы едете лезть, хитрость, золотит пилиулю, думал райский Зачем я вам? отвечал он вопросом. Вижу, что дружба моя для вас ничто. Сказала она Ах, неправда, кузина, какая дружба, вы боитесь меня. Слава Богу, мне еще нечего бояться. Еще нечего, а если будет что-нибудь достойте ли вы меня, вашего доверия. Но вы говорите, что это оскорбительно. После этого я боялась бы. Не бойтесь. Я сказал, что надежды могли бы разыграться от взаимности, а ее ведь нет. Робка спросил он и пытливо взглянул на нее, чувствуя, что при всей безнадежности надежда еще не совсем испарилась из него, и тут же мысленно назвал себя дураком. Она медленно и отрицательно покачала головой. И быть не может? Все еще пытливо спрашивал он. Она засмеялась Вы не исправимый куза, сказала она. Всякую другую вы поневоле заставите кокетничать с вами, но я не хочу и прямо скажу вам нет. Следовательно, вам и бояться нечего, верится с унынем, проговорила он Пароль Доннер, мне нечего вверять. Ах, есть кузина. Что же такое хотите вы, чтобы я верила вам деть позитивному? Хорошо. Скажите, чувствуете ли вы какую-нибудь перемену, с тех пор, как этот Милори, она сделала движение, и лицо опять менялось у нее из дружеского на и холодное? Нет, нет, я не назову его. С тех пор, хочу я сказать, как он появился, стал ездить в дом. Послушайте, куза, начала она и остановилась на минуту, затрудняясь по-видимому продолжать. Положим, если бы амфансы сетат фрей, это быть не может. С проговоркой, будто в скобках прибавила она. Но что вам за дело того, как он вспыхнул? Что за дело? Вдруг горячо перебил он, делая большие глаза. Что за дело, кузина? Вы снизойдете до какого-нибудь повиню, до какого-то милории, итальянца. Вы пахотина, блеск, гордость, перл нашего общества. Вы с изумлением почти с ужасом повторял он. А она с изумлением смотрела на него, как он весь внезапно вспыхнул, какие яростные взгляды металл на нее. Но он во-первых грав, а не повиню, сказала она, купленный или украденный титул, возражал он в пылу. Это один из тех пройдох, что по словам Лермонтова приезжают сюда, на ловлю счастья и чинов, втираются в большие дома, ищут протекции женщин, протираются в службу и потом делаются гран-сеньорами. Берегитесь кузина, мой долг оберечь вас, я вам родственник. Все это он говорил чуть не с пеной у рта. Никто ничего подобного не заметил за ним. С возрастающим изумлением говорил она, и если папа и метант принимают его, папа и метант. С бренебрежением повторил он, много знают они, послушайте их. Вы же слушаете вас? Она улыбнулась. Да, кузина, я вам говорю, остерегайтесь. Это опасные выходцы. Может быть, под этой интересной бледностью мягкими кошачьими манерами кроется безстыдство, алчность и Бог знает что. Он компрометирует вас. Он везде принят, он очень скромен, деликатен, прекрасно воспитан. Все это вы видите в своем ощущении кузина, поверьте. Но вы его не знаете кузе. Возражала она с пола улыбкой начиная наслаждаться его внезапной раздражительностью. Довольно мне одной минуты было, чтобы разглядеть, что это один из тех шевелье индустрии, которые с сотнями бегут с голода из Италии, чтобы поживиться. Он артист. Защищала она. Если он не на сцене, так потому, что он граф и богат. С этанем дистанги. А, вы защищаете его, поздравляю. Так вот на кого упали лучи с высоты Олимпа? Кузина, кузина, на ком вы удостоили остановить взоры? А помнитесь, ради Бога, вам ли с вашими высокими понятиями с не зайти до такого безвестного выходца может быть самозванца графа. Она уже окончательно развеселилась и забыл из твой страх и осторожность. А Ельнин? вдруг спросила она. Что Ельнин? спросил и он внезапно остановленный ею. Ельнин? Замялся он. Это детская шалость. Институтское обожание. А здесь страсть, горячая, опасная. Что же, вы бредили страстью для меня? Ну вот я страстно влюблена. Смеялась она. У меня не все равно идти туда. Она показала на улицу что с Ельниным, что с графом. Ведь там я должна увидеть счастье, упиться им. Райский стиснул зубы, сел на кресло и злобно молчал. Она продолжала наслаждаться его положением. Говорил он, мучаясь волнуюсь не от того, что его поймали и уличили в противоречии самому себе, что у него ускользала красавица Софья, а от подозрения только, что счастье быть любимым выпало другому. Не будь другого, он бы покойно поколился своей судьбе. А она смотрела на него с торжеством. Так ясно, покойно. Она была права, а он запутался. Что же, Кузе, чему я должна верить? Им ли? Она указала на предков, или все, не слушая никого вмешаться в толпу и жить новую жизнью. И тут вы остались верны себе. Позразил он вдруг с радостью, хватаясь за соломинку. Завет предков висит над вами. Ваш выбор пал все-таки на графа. Судорожно смеялся он. А остановили ли вы внимание на нем, если бы он был не граф? Делайте, как хотите. С досадой махнул он рукой. Ведь что мне за дело? Возразил он ее словами. Я вижу, что он, этот Эмдистэн, изящным разговором полным ума, навязный, какого-то трепета, уже тронул, пошевелил и и... да? Да? Он принужденно засмеялся. Что ж, прекрасно. Италия, небо, солнце и любовь. Говорил он, качая в волнении ногой. Да, помните, в вашей программе было и это? Заметила она. Вы посылали меня в чужие края, даже в чухонскую деревню и там, наедине с природой. По вашим словам, я должна быть теперь счастлива. Дразнила она его. Ах, кузе! Прибавила она и засмеялась. Потом вдруг сдержала смех. Он из подлобья смотрел на нее. Она опять становилась задумчива и холодна. Опять осторожность начала брать вверх. Успокойтесь. Ничего этого нет. Сказала она кротко. И мне остается только поблагодарить вас за этот новый урок, за предостережение. Но я в затруднении теперь чему следовать. Тогда вы толкали туда, на улицу, теперь боитесь за меня. Что же мне бедный делать? С комическим послушанием спросила она. Оба молчали. Я возьму портрет с собой. Вдруг сказал он. Зачем? Вы говорили, что готовите мне подарок? Нет, я переделаю. Я сделаю из него грешницу. Она опять засмеялась. Делайте, что хотите, куза. Бог с вами. И с вами тоже. Но кузина, он остановился. У него вдруг отошло сердце. Он засмеялся добродушно. Не то над ней, не то над собой. Но но... Ужель мы так расстанемся. Холодно, с досадой, не друзьями. Вдруг прорвалось у него и досада миновала. Он встав, протянул к ней руки и глаза опять с упоением смотрели на нее. Ему не то, чтобы хотелось дружбы, не то, чтобы сердце развернулось к прежним добрым чувствам, а зародыш впечатления еще не совсем угас, еще искрот лело и влекло к ней, пока он ее видел. В голосе у него все еще слышалось робкое дорожь. Говорила вместе и доброта, прирожденная его душе, где не упрочивались никогда дурные чувства. Друзьями, как вы поступили с моей дружбой? Упрекнула она. Дайте, возвратите ее кузина. Умолял он. Простите немножко влюбленного вахскузы и прощайте. Он поцеловал у ней руку. Разве я не увижу вас больше? Живо спросила она. За этот вопрос дайте еще руку. Я опять прежний райский и опять говорю вам любите кузину, наслаждайтесь. Помните, что я вам говорил вот здесь. Только не забывайте до конца райского. Но зачем вы полюбили графа? С улыбкой тихо прибавил он. Вы опять свое любить. Полноте притворяться, полноте. Бог с вами, кузина, что мне за дело? Я закрываю глаза и уши. Я слеп, глух и нем. Говорил он, закрывая глаза и уши. Но если вдруг прибавил он, глядя прямо на нее, вы почувствуете все, что я говорил, предсказывал, что, может быть, вызвал вас на свою шею. Скажете ли вы мне? Я стою этого. Вы напрашиваетесь на оскорбление? Но жды нет. Я буду героем, рыцарем дружбы, первым из кузиней. Подумав, я нахожу, что дружба кузиней и кузин очень приятная дружба и принимаю вашу. Аля бон-эх. Сказала она, протягивая ему руку. И если я почувствую что-нибудь, что вы предсказывали, то скажу вам одним или никогда никому и ничего не скажу. Но это никогда не будет и быть не может. Торопливо добавила она. Довольно кузин. Вон карета подъехала. Это тетушки. Она встала, оправилась у зеркала и пошла им навстречу. А будете отвечать мне на письма? Спросил он, с удовольствием обо всем кроме любви. Неисправимо, подумал он. Но посмотрим, что будет. Он шел тихий, задумчивый, сблуждающим взглядом погруженный глубоко в себя. В нем постепенно гасли более корыстные любви и печали. Не стало страсти, не стало как будто самой Софии, этой суетной и холодной женщины исчезла пестрая мишура украшений, исчезли портреты предков, тетки, не было и ненавистного милорий. Перед ним, как из тумана, возникал один строгий образ чистой женской красоты, не Софьи, а какой-то будто античной нетленной женской фигуры. Снилась одна только творческая мечта, развивалась грандиозной картиной, охватывала его все более и более. Он, притаив дыхание, погрузился в артистический сон и наблюдал видения, боялся дохнуть. Женская фигура с лицом Софии рисовалась ему белой, холодной статуи где-то в пустыне, под ясным, будто лунным небом, но без луны, в свете, но не солнечном, среди сухих ногих скал, с мертвыми деревьями, с нетекущими водами, с странным молчанием. Она, обратив каменное лицо к небу, положив руки на колени, полуоткрыв уста, кажется, жаждала пробуждения. И вдруг из-за скал, мелькнул яркий свет, задражали листы на деревьях, тихо зажурчали струи вод. Кто-то встрепинулся в ветвях, кто-то пробежал по лесу, кто-то вздохнул в воздухе струился и луч озолотил бледный лоб статуи. Веки медленно открылись и искра пробежала по груди, дрогнула холодное тело, бледные щеки зардели, лучи упали на плечи. Сзади оторвалась густая коса и рассыпалась по спине краски, облили камень и волна жизни пробежала по бедрам, задражали колени из груди, вырвался вздох и статуя ожила, повела радостный взгляд вокруг. И дальше, дальше жизнь волнами вторгалась в пробужденное создание. Члены стали жизненной, телесной, статуя шевелилась, широко глядела лучистыми глазами вокруг, чего-то просила, ждала, о чем-то начала тасковать. Воздух наполнился теплом, над головой растерлись ветви, у ног явились цветы. Райский все шел тихо, глядит душой в этот сон, статуя и все кругом постепенно оживала, делалась ярче. И когда он дошел до дома, созданная им женщина, мало-помалу опять обращалась в Софию. Пустыня исчезла, Софья в мечте его была уже опять дать в своем кабинете, затянутая в свое платье, за санатой бетховина, и в трепете слушала шепот бледного страстного милори. Но неревности ни боли он не чувствовал, и только трепетал от красоты как будто перерожденный, новый для него женщины. Он любовался уже их любовью и радовался их радостью, томясь, жаждой превратить и то и другое в образы и звуки. В нем умер любовник и ожил бескорыстный артист. Да, артист не должен пускать корней и привязываться безвозвратно. Мечтал он забыти, как в бреду. Пусть он любит, страдает, платит все человеческие дани, но пусть никогда не упадет под бременем их. Но расторгнет эти узов, станет бодр, бесстрастен, силен и творит, и пустыню, и каменья и наполнит их жизнью и покажет людям, как они живут, любят, страдают, блаженствуют и умирают. Зачем художник послан в мир? Райский тщательно внес в программу будущего романа и это видение, как прежде внес разговоры с Софией и эпизода Наташи, и многое другое, что должно поступить в фантазии. Где же тут роман? Печально думал он. Нет его. Из всего этого материала может выйти разве пролок к роману. А самый роман впереди, или вовсе не будет его? Какой роман найду я там в глуши, в деревне, хедилию, пожалуй, между курами и петухами, а не роману живых людей движением, страстью. Однако он прежде всего погрузил на дно чемодана весь свой литературный материал. Потом в особый ящик поместилось ски за карандашом и кистью, пейзажей, портретов и тому подобное. Захватил краски, кисти, палитру, чтобы устроить в деревне небольшую мастерскую на случай, если роман не пойдет на лад. Потом уже уложил запас белья, платья секторы подарки бабушки, сестра и замшевую фуфайку с панталонами титу Никонычу по поручению Татьяны Марковны. Ну, теперь дохин. Посмотрим, что будет задумчиво говорил он, уезжая из Петербурга. Конец первой части. Иван Гончаров обрыв часть вторая глава первая. Эта запись для Бревок является общественным достоянием. Вместе с Леоной Рысью пробирался райский, врагожный перекладной кибитки на тройки тощих лошадей по переулкам к своей усадьбе. Он не без смущения завидел дымок вьющийся из труб родной кровли раннюю, нежную зелень берез и лип, осеняющих этот приют, черепичную кровлю старого дома и блеснувшую между деревьев и опять скрывшуюся за ними серебряную полосу волги. Оттуда из берега повеяла на него струя свежего, здорового воздуха, каким он давно не дышал. Вот ближе, ближе, вон запестрели цветы в садике, вон дальше видны олей, лип и акаций и старый вяз. Левее яблони, вишни, груши. Вон развятся собаки на дворе, жмутся по углам и греются на солнце тято. Вон скворешники зыблются на тонких жирдях. Покровли нового дома, толкутся голуби, поверх реют ласточки. Вон за усаньбы и со стороны деревни целая луговина, покрыта разостланными на солнце полотнами. Вон бава, катит бочонок по двору, кучер, рубит дрова, другой какой-то, садится в телегу, собирается ехать со двора. Все незнакомые ему люди. А вон Яков сонно смотрит с крыльца по сторонам. Это знакомый, как постарел. Вон другой знакомый, Егор, зубоскал, напрасно в третий раз силиться, вскочить верхом на лошадь. Да, не даётся. Горнешные в свою очередь скалят над ним зубы. Вон едва узнал Егора, оставил его мальчишкой в 18 лет. Теперь он взмужал, усы до плеч, и всё тот же хохол на лбу, тот же нахальный взгляд и вечно оскаленные зубы. Вон, кажется, ещё знакомое лицо, как будто Марина или Федосия что-то в этом роде. Он смутно припомнил молодую лет 15 девушку, похожую на эту самую, которая теперь шла через двор. И всё успел зорким взглядом окинуть райский, браясь пешком под для экипажа, мимо решётчатого забора, отделяющего дом, двор, цветник и сад от проезжей дороги. Он продолжал любоваться всей этой знакомой картиной, переходя глазами с предметом и вдруг остановил их неподвижно на неожиданном явлении. На крыльце, вроде веранды, установлены большими катками, с лимонными померанцевыми деревьями, кактусами, алоя и разными цветами отгороженная от двора большой решёткой и обращенной к цветнику и саду, стояла девушка лет 20. И с двух тарелок, который держала перед ней девочка лет 12 бассая в выбойчатом платье, брала горстями пшено и бросала птицам. У ног её толпились куры, индейки, утки, голуби, птиц, воробьи и галки, цып, цып, ти, ти, ти, гуль, гуль, гуль. Ласковым голосом приглашала девушка птиц к завтраку. Куры, петухи, голуби, торопливо хватали, отступали, как будто пасаясь ежеминутного предательства и опять совались. А когда тут же вертелась галка и, подскакивая боком норовила воровский, клюнуть пшена, девушка топала ногой. Прочь, прочь, ты зачем? Кричала она, замахиваясь и вся пернатая толпа в лёд разбрасывалась по сторонам, а через минуту опять головки кучей совались жадно и торопливо кливать, как будто воруя зёрна. Ах ты жадный! говорила девушка, замахиваясь на большого петуха. Никому не даешь, кому не брошу везде схватит. Утреннее солнце ярко освещала суетливую группу птиц и самую девушку. Делала разглядеть большие темно-серые глаза, кругленькие и здоровые щёки, белые тесные зубы, светлорусую вдвое сложенную на голове косу и вполне развитую грудь, рельефно отливавшуюся в тонкой белой блузе. На шее не было ни косынки, ни воротняка, ни что не закрывало белой шеи с лёгкой тенью загара. Когда девушка замахнулась на прожорливого петуха, гуси от этого движения упала на шею и спину, но она, не обращая внимания, продолжала бросать зёрна. Она то смеялась, то хмурилась, глядела так свежой и бодро, как это утро, наблюдая, всем ли поровно достаётся, не подскакивает ли галка, не набралось ли много воробьёв. Гусёнка не видала? спросила она у девочки грудным звонким голосом. Нет ещё барышня? сказала та. Это его бы выкинуть кошкам? Афимия говорит, что о колеет? Нет, нет, я сама посмотрю. Перебила девушка. У Афимии никакой жалости нет, она живого готова бросить. Райский не шевелясь смотрел никем незамечаемый на всю эту сцену, на девушку, на птиц, на девчонку. Так и есть. Идили я, я знал. Это должно быть троюродная сестрица, думал он. Какая миленькая, какая простота, какая прелесть, нокая, верочка или марфенька. Он, не дожидаясь, пока емщик завернёт в ворота, бросился вперёд, пробежал остаток решётки и вдруг очутился перед девушкой. Сестрица вскрикнул он, протягивая руки. В одну минуту, как будто по волшебству всё исчезло. Он не успел уловить, как и куда пропали девушка и девчонка. Врабьи мимо его носа, проворно и дружно махнули на кровлю, голуби по хлоповой крыльями, точно ладонями, в рассыпную кружились над его головой, как слепые. Куры с отчаянным кудахтанем бросились по углам и пробовали с испугу скакать на стену. Индейский петух, подняв лапу и озираясь вокруг, неистого вырвался по-своему, точно сердитый командир оборвал всю команду наученья за беспорядок. Все люди на дворе, опешив за работой с разинутыми мертами, глядели на райского. Он сам почти испугался и смотрел на пустое место, перед ним на земле были только одни рассыпанные зёрна. Но в доме уже послышался шум, говр, движение, звон ключей и голос бабушки. Где он, где? Она идёт, торопится, лицо у ней сияет, объятия растворяются. Она прижала его к себе и около губь её улыбка образовала лучей. Она хотя постарела, но постарела ровную, здоровую старостью, не болезненных пятен, не глубоких, нависших над глазами и ртом морщин, не тусклого, скорбного взгляда. Видно, что ей живётся крепко, хорошо, что она, если ей борется, то не даёт одолевать себя жизни, а сама одолевает жизнь и тратит силы в этой борьбе скупа. Голос у ней не так звонок как прежде, доходит она теперь с тростью, но не горбится, не жалуется на недуге. Также она бесчебца, так же острижена коротко и тот же блещущий здоровьем и добратой взгляда заряет всё лицо, не только лицо, всю её фигуру. Борюшка, друг ты мой! Она обняла его раза три. Слёзы навернулись у ней и у него. В этих объятиях, в голосе, в этой вдруг охватившей её радости, точно как будто обдало её солнечное сияние. Было столько нежности, любви, теплоты. Он почувствовал себя почти преступником, что, шатаясь по свету в холостой, бесприютной жизни своей искал привязанности, волоча сердца и саря чувствами, гоняясь за запретными плодами, когда, как здесь, сама природа уготовила ему тёплый угол, симпатии и счастья. Теперь он готов был влюбиться в бабушку. Он так и вцепился в неё, целовал её в губы, в плечи, целовал её седы волосы, руку. Она ему казалась совсем другой теперь, нежели 15-16 лет назад. У неё не было тогда такого значения на лице, какое он видел теперь ума, чего-то нового. Он удивлялся, несообразив в эту минуту, что тогда ещё он сам не был настолько мудр, чтобы уметь читать лица и угадывать по ним ум или характер. Где ты пропадал? Ведь я тебя целую неделю жду. Спроси Марфеньку, мы не спали до полуночи, я глаза проглядела. Марфенька испугалась, как увидела тебя, и меня испугала. Точно сумасшедшая прибежала. Марфенька, где ты? Поди сюда. Это я виноват, я перепугал её, сказал райский. Она бежать, умна очень. Аж дала со мной не ложилась спать, ходила на встречу, на кухню бегала. Ведь каждый день твои любимые блюда готовим. Я, Василиса и Яков, собираемся по утрам на советы, всё припоминаем твои привычки. Другие всё почти новые люди, а эти трое до Прохор, до Маришка, да разве улита и тирентий помнят тебя? Всё придумываем, как тебя устроить, чем кормить, как укладывать спать, на чем тебе ездить. А всех вострее Егорка. Он напоминал больше всех. Я его за это в твои коммерт-денеры пожаловала. Да что это я болтаю? Соловья басними не кормят? Василиса, Василиса! Что ж мы сидим? Скорее вели собирать на стол, до обеда долго. Он позавтракает. Чай, кофе давай, птичьего молока достань. Она засмеялась. Дай же взглянуть на тебя. Бабушка погодила на него пристально, подведя его к свету. Какой ты нехороший стал, сказала она, оглядывая его. Нет, ничего живёт, загорел только. Усы тебе к лицу. Зачем бороду отпускаешь? Обрей, борюшка, я не люблю. Э-э-э, кое-где сиди в ласки. Что это, батюшка, мой рано старец и начал? Это не от старости, бабушка. От чего же? Здоров ли ты? Здоров. Живу. Поговорим о другом. Вот вы, слава Богу, такая же. Какая такая? Не стареетесь. Такая же красавица. Знаете, я не видал такой старческой красоты никогда. Спасибо за комплимент, внучек. Вновь я не слыхала. Какая тут красота. Вон, на кого полюбойся на сестер, скажу тебе на ухо. Что потом прибавила она? Таких ни в городе, ни близко от него нет. Особенно другая. Разве Настенька Мамыкина поспорит? Помнишь, я писала, дочь от купщика? Аналу Кава мигнула ему. Что-то не помню, бабушка. Ну, об этом после. А теперь завтракать ей и отдохни с дороги. Где же другая сестра? Спросил райский, оглядываясь. Гастит, упопади за волгой. Сказала бабушка. Такой грех. Танни здорово сделалась и прислала за ней. Надо же в это время случиться. Сегодня же пошлю за ней лошадь. Нет, нет. Удержал ее райский. Зачем для меня тревожить? Увижусь, когда вратится. Да как это ты подкрался? И ждали, и все даром. Говорила Татьяна Марковна. Мужики караульли у меня по ночам. Вот и теперь послала было Егорку вверхом на большой дорогу, не увидит ли тебя. А Савельев город узнать. А ты опять. Как тогда? Да дай те же завтракать. Что это не дождешься? Помещик приехал в свое родовое имение, а ничего не готово. Точно на станции. Что прежде готово, то и подавайте. Бабушка, ничего не надо, я сыт погорла. На одной станции я пил чай, на другой молоко, на третьей попал на крестьянскую свадьбу. Меня веном подчевали. Ел мед, пряники. Ты ехал к себе в бабушке на гнездо, и не постодился есть всякую дрянь. С утра пряники. Вот бы Марфеньку туда. И до пряников охотница. Давай иди сюда, не дичись. Сказала она, обращаясь к двери. Стыдиться, что ты застал ее в утреннем негляже. Вы иди, это не чужой брат. Принесли чай, кофе, наконец завтрак. Как не отговаривался райский, но должен был приняться за все. Это было одно средство успокоить бабушку и не испортить ей утро. Я не хочу, отговаривался он. Как с дороги не поесть. Это уж обычай такой. Твердила она свое. Вот бульону, вот цыпленка, еще пирог есть. Не хочу бабушка. Говорил он, но она клала ему на тарелку, не слушая его. И он ел, и бульон, и цыпленка. Теперь индейку, продолжала она, принеси Василиса Барбарису Мочонова. Как можно индейку? Говорил он, принимаясь из-за индейку. Сытли дружок, спрашивал она, доволен ли? Еще бы. Чего же еще? Разве пирога там пирог какой-то говорили Вы? Да, пирог забыли, пирог! Он поел и пирога, все из обыча. Что же ты, Марфенька, давай своё угощение! Вот приехал брат, выходи же! Минут через пять тихо отворилась дверь, и медленно с стыдливую неловкостью, с опущенными глазами краснее вышла Марфенька. За ней Василиса внесла целый поднос всяких слостей, варенья, печенья и прочего. Марфенька застенчиво стояла с полулыбкой, взглядывая однако на него с лукавым любопытством. На шее в руках были кружевные воротнички. Волосы в тугосложенных косах, плотно лежали на голове, на ней было барежевое платье, талия крепко опоясывалась голубой лентой. Райский вскочил, бросил салфетку и остановился перед ней у любую сею. Какая прелесть! Весело сказал он. И это моя сестра Марфа Василиевна! Рекомендуюсь! А гусёнок жив? Марфенька мутилась, неловко присела на его поклон и стыдливо села в угол. «Вы оба с ума сошли!» сказала бабушка. «Разве так здороваются?» Райский хотел поцеловать у Марфеньки руку. Марфа Василиевна сказал он. «Это ещё что за Василиевна такая? Ты разве разлюбил её? Марфенька! А не Марфа Василиевна. Это ты и меня, а в Татьяны Марковны пожалуешь. Пойтись, вы брат и сестра! Я не хочу, бабушка. Вон он дразнит меня гусёнком подсматривать не годится», сказала она строго. Все засмеялись. Райский поцеловал её в обе щёки, взял за талию, и она отдалила смущение, и вдруг решительно отвечала на его поцелуй, и вся робость слетела с лица. Видно было, что ещё минута одно слово и из-за этой смущенной улыбки польётся болтовня, смех. Она и так с трудом сдерживала себя, и от этого была неловка. Марфенька, помните, помнишь, как мы тут бегали, рисовали, как ты плакала? Нет. Ах, помню, как во сне. Бабушка, я помню или нет, где ей помнить, ей пяти лет не было. Помню, бабушка, ей Богу помню, как во сне. Перестань с ударами божиться. Эта-то у Николая Андреевича переняла. Едва райские коснулся старых воспоминаний. Марфенька исчезла, и скоро воротилась с тетрадями, рисунками, игрушками. Подошла к нему ласково и доверчиво заговорила, потом села так близко, как не села бы чёпорная девушка. Колени их почти касались между собой, но она не замечала этого. Вот видите, братец. Живо заговорила она, весело бегая по его глазам, у сам бороде, оглядывая руки, платья, даже взглянув на сапоги. Видите, какая бабушка говорит, что я не помню. А я помню. Вот, право помню. Как вы здесь рисовали, я тогда у вас на коленях сидела. Бабушка припрятала все ваши рисунки, портреты, тетради, все вещи и берегла там, вот в этой темной комнате, где у ней хранится серебро, бриллианты, кружева. Она недавно вынула, как только вы написали, что приедете, и отдала мне. Вот мой портрет. Какая я была смешная. А вот верочка. А вот бабушкин портрет. Вот Василисин. Вот верочки на рисование. А помните, как вы меня не сли через воду одной рукой, а верочку посадили на плечо? Ты и это помнишь, спросила, вслушавшись бабушка. Какая хвост уни не стыдно тебе. Это недавно верочка рассказывала, а ты за свое выдаешь. Та помнит кое-что и то, мало, чуть-чуть. Вот теперь, как я рисую, сказала Марфенька, показывая нарисованный букет цветов. Это очень хорошо. Браво, сестрица. С натуры. С натуры. Я из воск умею лепить цветы. А музыкой занимаешься? Да, играю на фортепиано. А верочка рисует, играет. Марфенька отрицательно качала головой. Нет, она не любит, сказала она. Что же она рукодельем занимается? Марфенька опять покачала головой. Читать любит? Допытывался райский. Да, читает. Только никогда не скажет что, и книги не покажет. Не скажет даже, откуда достала. Та, совсем дикарка. Странная такая у меня. Бог знает, в кого уродилась. Серьезно заметила Татьяна Марковна и вздохнула. Не надо и дай же, пустяками брату. Обратилась она к Марфеньке. Он устал с дороги, а ты глупости ему показываешь. Дай лучше нам поговорить о серьезном, об имении. Все время пока Борис занят был с Марфенькой, бабушка задумчиво глядела на него. Опять припоминала в нем черты матери, но заметила и перемены. Убегающую молодость, признаки зрелости, ранние морщины и странный, непонятный ей взгляд. Мудреное выражение. Если бывало, она так и читала у него на лице, а теперь там было написано много такого, чего она разобрать не могла. А у него было тепло и светло на душе. Его осенило тихое задумчивость, навеенная этими картинами и этой встречей. Пусть так и останется, светло и просто. Пожелал он мысленно. Постараюсь слепнуть умом, хоть на каникулы и быть счастливым. Только ощущать жизнь, а не смотреть в нее или смотреть за тем только чтобы срисовать сюжеты, не дотрогиваясь до них, разъедающим как уксус анализом, а то горе. Будем же смотреть, что за сюжеты Бог дал мне. Марфенька, бабушка, верочка, на что они годятся, в роман, в драму или только в Идилию. Конец первой главы. Иван Гончаров, обрыв, часть вторая, глава вторая. Это запись LibriVox является общественным достоянием. Он зевнул широко и когда очнулся от задумчивости, перед ним бабушка стоит со щитами, с прихода расходный тетрадью, с деловым выражением в лице. Не устал ли ты с дороги? Может быть, уснуть хочешь? Вон ты зеваешь? спросила она. Тогда оставим до утра. Нет, бабушка, я только и делаю, что спал. Это нервическая зевота. А вы напрасно беспокоитесь, я щитов смотреть не стану. Как не станешь? Зачем же ты приехал? Как не принять имение? Не потребовать отчета? Какое имение? Небрежно сказал райский. Какое имение? Вот, посмотри, сколько тягл, земли. Вот года четыре назад прикуплена, видишь, 124 десятины. Вот из них под выгон отдаются право. Машинально спросил райский, вы прикупили? Не я, а ты. Не ты ли мне доверенность прислал на покупку? Нет, бабушка, не я. Помню, что какие-то бумаги вы присылали мне. Я их передал приятелю своему, но Ивановичу, а тот ты же подписал? Гляди, вот копии. Показывала она. Может быть, я и подписал. Сказал он, не гляди. Только не помню и не знаю, что. А чем же ты помнишь? Ведь ты читал мои счеты, ведомости, что я посылала к тебе? Нет, бабушка, не читал. Как же? Там все показано, куда поступали твои доходы, ты видел? Нет, не видал. Стало быть, ты не знаешь, куда я твои деньги тратила? Не знаю, бабушка. Да и не желаю знать. Отвечал он, приглядываясь из окна, к знакомой ему дали, к синему небу, к меловым горам за волгой. Представь, Марфенька, я еще помню стихи Дмитриева, что в детстве учил. О, Волга, пышна, величава, прости, но прежде удостой склонить свое внимание к лире певца, незнаемого в мире, новоспоенного тобой. Ты, Борюшка, прости меня, а ты, кажется, полоумный, сказала бабушка. Может быть, бабушка? Рабнодушно согласилась и он. Куда же ты девал ведомости об и менее, что я посылала к тебе? С тобой они? Он покачал отрицательно головой. Где же они? Какие ведомости, бабушка, ей Богу не знаю. Ведомости о крестьянах, об оброке о продаже хлеба, об отдаче огородов. Помнишь ли, сколько за последние годы дохода было? По 1425 рублей. Вот, смотри. Она хотела щелкнуть на счетах, ведь ты получал деньги. Последний раз тебе послано было 550 рублей с игнациями и ты тогда писал, чтобы не посылать. Я ей клала в приказ, там у тебя. Что мне до этого задела бабушка? С нетерпением сказал он. Кому же дело? С изумлением спросила она. Ты, Эдак, не думаешь ли, что я твоими деньгами пользовалась? Смотри, вот здесь отмечена всякая копейка. Гляди. Она ему совала большую шнуровую тетрадь. Бабушка, я рвал все счеты, и эти ей Богу разорву, если вы будете приставать с ними ко мне. Он взял было счеты, но она быстро вырвала их у него. Разорвешь? Как ты смеешь? Вспыльчиво сказал она. Рвал счеты. Он засмеялся, и внезапно обнял ее и поцеловал в губы, как бывало делывал мальчиком. Она вырвалась от него и вытерла рот. Я тут тружусь. Сижу иногда заполночь пишу, считаю каждую копейку, а он рвал. То-то ни слова мне о деньгах, никакого приказа распоряжения ничего. Что же ты думал об умении? Ничего, бабушка. Я даже забывал, есть ли оно нетлей. А если припоминал, так вот эти самые комнаты, потому что в них живет единственная женщина в мире, которая любит меня, и которую я люблю. Зато только ее одну и больше никого. Да вот теперь полюблю сестер. Весело обратился он, взяв руку в марфинге и целую ее. Все полюблю здесь, до последнего котенка. Отроду не видывала такого человека. Сказала бабушка сняв очки и поглядев на него. Вот только Маркушка у нас бездомный такой. Какой это Маркушка? Мне что-то Леонтий писал. Что Леонтий бабушка, как поживает? Я пойду к нему. Что ему делается? Сидит над книгами, возриться в одно место и не оттащишь его. Супруга возрится в другое место. Он и не видит, что под носом делается. Вот теперь с Маркушкой подружился. Будет прок. Уж он приходил, жаловался, что тот книги, что ли, твои, растаскал. Боносера, боносера! Напевал райский из севильского цирюльника. Странный, необыкновенный ты человек, говорила с досадой «Зачем приехал сюда? Говори толком». «Видеть вас, пожить, отдохнуть, посмотреть на волгу, пописать, порисовать». А имение? «Вот тебе и работа, пиши». «Коре не устал? Поедем в поле, озим посмотреть». После, после, бабушка Ти-ди-ди-ди-ди-ди-ди-ди-ди, ля-ля-ля-ля-ля. Выделывал он тщательно опять мотив из севильского цирюльника. Полна тебе, ти-ти-ти, ля-ля-ля-ля. Передразнила она, «Хочешь смотреть и принимать имение?» «Нет, бабушка, не хочу». «Кто уже будет смотреть за ним? Я стара, мне не угледеть, не управиться. Я возьму да и брошу, что тогда будешь делать?» «Ничего не буду делать, махну рукой, да и уеду. Не прикажешь ли отдать чужие руки?» «Нет, пока у вас есть охота, посмотрите, поживите. А когда умру?» «Тогда оставить, как есть. А мужики пусть делают, что хотят?» Он кивнул головой. «Я думал, что они и теперь делают, что хотят. Их отпустить бы на волю», сказал он. «На волю? Около 50 душ, на волю!» Повторила она. «И даром ничего с них не взять. Ничего. Чем же ты станешь жить?» «Они наймут у меня землю, будут платить мне что-нибудь. Что-нибудь из милости? Что вздумается? Ну, борюшка!» Она взглянула на портрет матери Райского. Долго глядела она на ее томные глаза, на задумчивую улыбку. «Да,» сказала потом в полголоса. «Не тем будь помянута покойница, а она виновата. Она тебя отержала при себе, шептала что-то, играла на клавесине, да над книжками плакала, вот что и вышло петь, да рисовать. Что же с домом делать? Куда серебро, белье, бриллианты по суду девать?» спросила она, помолчав. «Ужекам, что ли отдать? А разве у меня есть бриллианты и серебро?» спросил он. «Сколько я тебе лет твержу? От матери осталось. Куда она денется? На, постой, я тебе реестры покажу. Не надо, ради Бога, не надо, мое, мое верю. Стало быть, я вправе распорядиться этим по своему усмотрению? Ты, хозяин, как же не вправе? Гони нас вон, мы у тебя в гостях живем. Только хлеба твоего не едим, извини, вон, гляди мои доходы. А вот расходы, она совала ему другие большие шнуровые тетради, но он устранил их рукой. Верю, верю, бабушка. Ну так вот что, пошлите за чиновником в палату и велите написать бумагу. Дом, вещи, землю, все уступаю я милым моим сёстрам, верочки и марфеньки, впреданая. Бабушка сильно нахмурилась и с нетерпением ждала конца речи, чтобы разразиться. Но пока вы живы, продолжал он, всё должно оставаться в вашем непосредственном владении и заведовании. А мужиков отпустить на волю. Не бывать этому, пылка воскликнула Берешкова. Они не нищие, у них по 50 тысячу каждый. Да после бабушки в трое, а может быть и побольше останется, это всё им? Не бывать, не бывать. И бабушка твоя слаба богу не нищие. У ней найдется угол, есть и клочок земли и крышка, где спрятаться. Богач какой, гордец, вдар жалует, не хотим, не хотим. Марфенька, где ты, иди сюда, здесь, здесь, сейчас. Отозвался звонки голос Марфеньки из другой комнаты, куда она вышла, и она впорхнула веселая, живая, резвая, с улыбкой и вдруг остановилась. Она глядела ту на бабушку, ту на райского в недоумении. Бабушка сильно расходилась. Вот, слышишь, братец тебе жаловать изволит дом и серебро и кружева. Ты ведь беспреданница нищенька. Приседай же ниже, благодари благодетеля, поцелую него ручку, что же ты? Марфенька прижала с печкой, глядела на обоих, не зная, что ей сказать. Бабушка отодвинула от себя все книги, счеты, гордо сложила руки на груди и стала смотреть в окно. А райский сел возле Марфеньки, взял ее за руки. Скажи Марфенька, ты бы хотела переехать отсюда в другой дом? Спросил он, может быть в другой город? Сохрани, боже, как это можно? Кто это выдумал такую нелепость? Вон, кто бабушка, сказал райский, смеясь. Марфенька сконфузилась, а бабушка к счастью не слыхала. Она сердита глядела в окно. Ведь у меня тут все, сад, грядки, цветы. А птицы, кто же будет ходить за ними? Как можно? Не за что? Ну, вот бабушка хочет уехать и увести вас обеих. Бабушка душенька, куда? Зачем? Что это вы затеяли? Бросилась она ласкаться к бабушке. Отстань! Сердита оттолкнула ее бабушка. Ты не хотела бы Марфенька неправдали выпархнуть из этого гнежнышка? Нет, ни за что, качая головой решительно сказала она, бросить цветник моей комнатки, как это можно? И верочки тоже? Она еще пуще меня? Она ни за что не расстанется старым домом? Она любит его? Она там и живет? Там ей только и хорошо. Она умрет, если ее увезут? Мы обе умрем. Ну так вы никогда не уедете отсюда, прибавил райский. Вы обе здесь выйдете замуж, ты Марфенька будешь жить в этом доме, а верочка в старом. Слава Богу, зачем же пугаете? А вы где сами станете жить? Я жить не стану. А когда приеду погостить, вот как теперь, вы мне дайте комнату вмезонение, и мы будем вместе гулять, петь, рисовать цветы, кормить птиц, цип-цип-цип. Передразнил он ее. Ах, вы злой, сказала она. Я думала, вы не успели даже разглядеть меня, а вы все подслушали. Ну так это дело решенное, вы с верочкой принимаете от меня в подарок, все это да? Да, братец. Весела сказала она и потянулась было к нему. Не сметь, горячо остановила бабушка, до тех пор сердита молчавшая. Марфенька села на свое место. Бестыдница, укоряла она Марфеньку. Где ты выучилась от чужих подарки принимать? Кажется бабушка не тому учила, век свой чужой копейкой не поживилась. А ты не успела и двух слов сказать с ним и уж подарки принимаешь. Стыдно, стыдно. Верочка ни за что бы у меня ни приняла. Так, гордая, Марфенька надулась. Сами же давеча сказали, говорила она сердита, что он нам не чужой, а брат. И веляли поцеловаться с ним, а брат может все подарить. Это логично, против этого спорить нельзя, одобрял райский. Итак, решено, это все ваше, я у вас гость. Не бери, повелительно сказала бабушка, скажи не хочу, не надо, мы не нищие, у нас у самих есть имения. Не хочу, братец, не надо, начала она с иронией повторять и засмеялась. Не надо так не надо, прибавила она и вздохнула лукава, поклядывая на него. Да уж ничего этого не будет там у вас, в бабушке нам и менее. Продолжал райский, посмотри, какой ковер вокруг дома, без садика, что за житье. Я садик возьму, шепнула она, только бабушки не говорите. Да сказала она, движениями губ без слов. А кружева, белье, серебро, говорил он в полголоса. Не надо, кружева у меня есть свои серебро тоже, да я люблю деревянный ложка есть. У нас все по-деревенски. А эти саксонские чашки, эти пузатые чайники, таких теперь не делают? Уже ли не возьмешь? Чашки возьму, шептала она. И чайники, еще вон этот диванчик возьму, и маленькие кресельцы, да эту скатерт, где вышета Диана с собаками. Еще бы мне хотелось взять мою комнатку, со вздохом прибавила она. Ну, весь дом, пожалуйста, Марфенька, милая сестра. Марфенька поглядела на бабушку, потом у краткой утвердительно кивнула ему. Ты любишь меня, да? Ах, очень. Как вы писали, что приедете я всякую ночь вижу вас во сне, только совсем не таким. Каким же? Таким румяным, незадумчивым, а веселым. Вы будто все шалите, добегаете. Я ведь такой иногда бываю. Она недоверчиво покосилась на него и покачала головой. Так возьмешь домик? Спросил он. Возьму, только чтобы Верочка старый дом согласилась взять, а то одно и стыдно, бабушка бронится станет. Ну, вот и кончено. Громко и весело, сказал он, милая сестра, ты не гордая, не в бабушку. Он поцеловал ее в лоб. Что кончено? Вдруг спросила бабушка. Ты приняла? Кто тебе позволил? Коли у самой стыда нет, так бабушка не допустит на чужой счет жить. Извольте, Борис Павлович, принять книги, счеты, реестры и все крепости наимения. Я вам не приказщица досталась. Она выложила перед ним бумаги и книги. Вот четыреста шестьдесят три рубля денег, это ваши. В марте мужики принесли за хлеб. Тут по счетам увидите, сколько внесено в приказ, сколько отдано за постройку и починку служб, за новый забор, жалование Савелью, все есть. Бабушка. Бабушки нет, а есть Татьяна Марковна Берешкова. Позвать сюда Савелья! сказала она, отворив дверь в девичью. Через четверть часа вошел в комнату боком, пожилой лет сорока пяти мужик, сложенный плотно, будто из одних широких костей и оттого казавшейся толстым, хотя жиру у него не было ни золотника. Он был мрачен лицом, с новившими бровями, широкими веками, которые поднимал медленно, и даром не тратил ни взглядов, ни слов. Даже движений почти не делал. От одного разговоры на другой он тоже переходил трудно и медленно. Мысленная работа совершается у него тяжело, когда он старается выговорить свою мысль то помогает себе бровями, складками на лбу и отчасти указательным пальцем. Он острижен в скобку, бороду бреет редко, и у него на губах и на подбородке почти всегда торчит щитина. Вот помещик приехал, сказала бабушка, указывая на райского, который наблюдал, как Савелья вошел, как медленно поклонился, медленно поднял глаза на бабушку, потом, когда она указала на райского, то на него, как медленно поворотился к нему и задумчиво поклонился. Ты теперь приходи к нему с докладом, говорила бабушка, он сам будет управлять имением. Савелья опять обратился в половину к райскому и из подлобья, но немного поживее поглядел на него. Слушаю, расстановочно произнес он, и брови поднялись медленно. Бабушка, удерживал повышу тебя полусерьезно райский. Внучик, холодно отозвалась она, райский вздохнул. Что изволите приказать? Тихо спросил Савелья, не поднимая глаз. Райский молчал и думал, чтобы приказать ему. Чудесно, вот что, живо сказал он, ты знаешь какого-нибудь чиновника в палате, который мог бы написать бумагу о передаче имения? Гаврила Иванович Мишечников пишет все бумаги нам. Произнес он не вдруг, а подумавший. Ну, так попроси его сюда. Слушаю, потупившись отычал Савелья и медленно задумчиво поворотившись пошел вон. Какой задумчивый этот Савелья, сказал райский, провожая его глазами. Будешь задумчив, как навяжется такая супруга, как Марина Антиповна. Помнишь Антипа? Ну, так это его дочка, а золото мужик, большие у меня дела делают, хлеб продает, деньги получают, честный, распорядительный, да вот где-нибудь да подстережет судьба у всякого свой крест. А ты что это затеял, или в самом деле с ума сошел? спросила бабушка, помолчав. Ведь это мое, сказал он обводя рукой кругом себя. Вы не хотите ничего брать и запрещаете внукам? Ну пусть и будет твоё, возразила она. Зачем же отпускать на волю, дарить? Надо же что-нибудь делать. Я уеду отсюда, вы управлять не хотите, надо устроить. Зачем уезжать? Я думала, что ты совсем приехал. Будет тебе мыкаться, женись и живи. А то хорошо устройство, отдать тысяч на 30 всякого добра. Она беспокойно задумалась и очевидно боролась с собой. Ей бы и в голову никогда не пришло устранить от себя управление имением, и не хотела она этого. Она бы не знала, что делать с собой. Она хотела только попугать Райского, и вдруг он принял это серьёзно. Пожалуй, чего доброго от него станется? Вон он какой, думала она в страхе. Так и быть, сказала она, я буду управлять, пока сила есть. А то, пожалуй, дядюшка так управит, что под опеку попадёшь. Да чем ты станешь жить, странный ты человек? Мне с того именю присылают деньги, тысячи две серебром и довольна. Да я работать стану, добавил он, рисовать, писать. Вот собираешь за границу, пожить. Для этого то имение заложу или продам. Бог с тобой, что ты, борюшка. Долго леток до сумы дойти, рисовать, писать и менее продать. Не будешь ли по урокам бегать, школьников учить? Эх, ты из офицеров вышел, вон теперь в коротко хвостом с сердучишки ходишь. Вместо того, чтобы четвёркой в дармёзе прикатить притащился на перекладной один безлакея чуть не пешком пришёл, а ещё райский. Загляни в старый дом в постыдись, хоть их срам, борюшка. То ли бы дело, с этакими эпилетами как у дяди Сергея Ивановича приехал, с тремя тысячами души взял бы. Райский засмеялся. Что смеёшься? Я дело говорю. Какая бы радость бабушки. Тогда бы не стал дарить кружев до серебра, понадобилось бы самому. Как я не женюсь и кружев не надо, то решено, что это всё верочки и марфеньки отдадим. Так или нет? Ты опять своё, заговорила бабушка. Да, своё, продолжал райский. И если вы не согласитесь, я отдам всё в чужие руки. И это кончено, даю вам слово. А вот и слово дал. Беспокойно сказала бабушка. Она колебалась. Она не отдает странный, необыкновенный человек. Повторила она. Совсем пропащий. Да как ты жил? Что делал? Скажи на милость. Кто ты на всём свете есть? Все люди, как люди, а ты кто? Он ещё и бороду отпустил. Сбрей, сбрей, не люблю. Кто я, бабушка? Повторил он слух. Несчастнейший из смертных. Задумался и прилёг головой к подушке дивана. Не говори этого никогда. Боязливо перебила бабушка. Судьба подслушает, да и накажет. Будешь в самом деле несчастной. Всегда будь доволен или показывай, что доволен. Она даже боязливо оглянулась, как будто судьба стояла у неё за плечами. Несчастной. А чем позволь спросить? Заговорила она. Здоров, умён у неё есть, слава Богу, вон, какое. Она показала головой в окна. Чего ещё? Рожна, что ли надо? Марфенька засмеялась и райский с ней. Что это значит? Рожён. А то, что человек не чувствует счастья, коли нет рожна, сказала она, глядя на него через очки. Надо его ударить бревном по голове. Тогда он и узнает, что счастье было плохо не есть, а всё лучше бревна. Вот что, практическая мудрость, подумал он. Бабушка, это жизненная заметка, это правда. Вы философ. Вот ты и умный и учёный, а не знал этого. Помиритесь! сказал он, вставшись с дивана. Вы согласились опять взять в руки этот клачок? И менее а не клачок, перебила она. Согласитесь же, отдать всю ветош и хлам этим милым девочкам. Я бабыль, мне не надо, а они будут хозяйками. Не хотите? Отдадим на школы. Школьникам не бывайте этому, чтобы этим азарникам досталось. Сколько они одних яблоков перетаскивают у нас через забор. Берите скорее бабушка. Уже ли вы на старости лет бросите это гнездо? Ветаж. Хлам. Тысяч на 10. Серебра. Белья. Хрусталя. Ветаж. Твердила бабушка. Бабушка. Просила Марфенька. Мне цветнячок и садик. Домою зеленую комнату. Да вот эти саксонские чашки с пустушком. До салфетку с Дианой. Замолчишь ли ты без стыдницы. Скажут, что мы попрошайки, обобрали сироту. Кто скажет? Спросил райский. Все. Первый Нил Андреич заголосит. Какой Нил Андреич? Опомнишь, председатель в палате. Мы с тобой заезжали к нему, когда ты после гимназии приехал сюда и не застали. А потом он в деревню уехал, ты его и не видал. Тебе надо съездить к нему, его все уважают и боятся, даром, что он в отставке. Черт с ним. Что он мне дело до него? Сказал райский. Борис, Борис, опомнись. Сказала почти набожна бабушка. Человек почтенный. Чем же он почтенный? Старый серьезный человек со звездой. Райский засмеялся. Чему усмеешься? Что значит серьезный? Спросил он. Говорит умно. Учит жить, не запоет тити-ти-да-да-да. Строгий? За дурное осудит? Вот что значит серьезный? Все эти серьезные люди или ослы великие или лицемеры. Заметил райский. Учит жить. А сам он умеет ли жить? Еще бы не умел. Нажил богатство, вышел в люди. Иной думает у нас, что вышел в люди, а сам то деле он вышел в свиньи. Марфенька засмеялась. Не люблю, не люблю, когда ты так дерзко говоришь. Гневно возразила бабушка. Ты во что сам вышел сударь? Ни богу свеча, ни чертука черга. Анил Андреевич, все-таки почтенный человек, что не говори. Узнает, что ты так небрежно и менее распоряжаешься, осудит. И меня осудит, если я соглашусь взять. Ты сирота. Вы мне когда-то говорили, что он племянницу обобрал, в казне воровал. И он же осудит. Помолчи, помолчи об этом. Торопливо отозвалась бабушка. Помни правило, язык мой враг мой. Прежде у мамы его родился. Разве я маленький, что не вправе отдать кому хочу еще и родственницам? Мне самому не надо, продолжал он. Стало быть отдать им и разумно, и справедливо. А если ты женишься? Я не женюсь. Почем знать? Какая-нибудь встреча? Вон здесь есть богатая невеста. Я писала тебе. Мне не надо богатства. Не надо богатства. Что городит? Жену ведь надо? И жену не надо. Как не надо? Как же ты проживешь? Спросил она недоверчиво. Он засмеялся и ничего не сказал. Пора, Борис Павлович. Сказал она. Виске сидена, показывается. Хочешь посватую? А какая красавица, как воспитана. Нет, бабушка, не хочу. Я не шучу. Заметила она. У меня давно было в голове. И я не шучу. У меня никогда в голове не было. Ты хоть познакомься. И знакомиться не стану. Женитесь, братец. Вмешалась Марфенька. Я бы стала нянчить детей у вас. Я так люблю играть с ними. А ты Марфенька думаешь выйти замуж? Она покраснела. Скажи мне правду, на ухо. Говорил он. Да, иногда думаю. Когда же иногда? Когда детей вижу. Я их больше всего люблю. Райский засмеялся, взял ее за обе руки и прямо смотрел ей в глаза. Она покраснела, ворочилась то в одну, то в другую сторону, стараясь не смотреть на него. Ты послушай, только она тебе наговорит. Приговаривала бабушка, слушавшись и убирая счеты. Точно, дитя, что на уме, то и на языке. Я очень люблю детей. А правдувалась она смущенная. Мне завидно глядеть на надежды Никитишну. У ней семь человек. Куда не обернись, везде дети. Как это весело. Мне бы хотелось побольше маленьких братьев и сестер. Или хоть чужих дедочек. Я бы и птиц бросила, и цветы, и музыку. Все бы за ними ходило. Один шалит. Его в угол надо поставить. Тот просит кашки, этот кричит, третий дерется. Тому оспочку надо привить, тому ушки пронимать. А этого надо учить ходить. Что может быть веселее? Дети такие милые, грациозные, от природы смешные, добрые, хорошенькие. Есть безобразные, сказал райский. Разве ты их и их любила бы? Есть больные, строго заметила Марфенька. А безобразных нет. Так не может быть безобразен. Он еще не испортен ничем. Все это говорила она с жаром, почти страстно. Так что ее грациозная грудь волновалась под кисеей, как будто просилась на простор. Какой идеал жены и матери, милая Марфенька, сестра, как счастлив будет муж твой. Она стыдливо села в угол. Она все с детьми, когда не тут ее не отгонишь. Заметила бабушка. Снимут шум, гам, хоть вон беги. А есть у тебя кто-нибудь на примете? Продолжал райский, жених какой-нибудь. Что это ты, мой батюшка? А помнись, как она без бабушкина спроса будет о замужестве мечтать? Как? И мечтать не может без спроса? Конечно не может. Ведь это ее дело? Нет, не ее, а пока бабушкина. Заметила Татьяна Марковна. Пока я жива, она из повиновения не выйдет. Зачем вам эта бабушка? Что зачем? Такое повиновение, чтобы Марфенька даже полюбить без вашего позволения не смело. Выйдет замуж, тогда и полюбит. Как выйдет замуж и полюбит? Полюбит и выйдет замуж, хотите вы сказать. Хорошо, хорошо, это у вас там так. Говорила бабушка, замахав рукой. А мы здесь прежде осмотрим, мы узнаем, что за человек пуд соли съедим с ним, тогда и отдаем за него. Так у вас еще не выходят девушки, а отдают их бабушка. Есть ли смысл в этом? Ты, Борюшка, пожалуйста, не учи их этим своим идеям. Вон покойница мать твоя была такая же, да и сошла прежде времени в могилу. Она вздохнула и задумалась. Нет, это все надо переделать, не задал он про себя, не дают свободы любить, какая грубость. А ведь добрые и нежные люди, какой еще туман, какое затмение в их головах. Марфенька, я тебя просвещу, обратился он к ней. Видите ли, бабушка, этот домик, совсем что здесь есть, как будто для Марфинки выстроен, сказал райский. Только детские надо надстроить. Бойся бабушки, а вы бабушка, мешайте принять подарок. Ну, добро, посмотрим, посмотрим, сказала она, если не женишься сам, так как хочешь на свадьбу подарим кружева, что ли. Только чтобы никто не знал пуще всего Неландреевич, надо в Тихомолку. Свободный, разумный и справедливый поступок в Тихомолку. Так совы боятся света дневного, слушать совину и мудрость Нилафандреевичей. Шшшшшшшшшш. Зашипела бабушка, услыхал бы он, человек он старый, заслуженный, а главное серьезный. Мне не сговорить с тобой, поговори с Титом Никоновичем, он обедать приедет. Прибавила Татьяна Марковна. Странный, необыкновенный человек, думала она, все ему ни по чем, ничего в грош не ставит и менее отдает серьезные люди у него дураки себя несчастным называют. Погляжу еще что будет. Конец второй главы второй части.