 Иван Гончаров, Абрыв, Часть 5, Глава 18. Это звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. Райский проговорил целый вечер с Тушином. Они только теперь начали вглядываться друг в друга пристальнее, и разошлись оба с желанием познакомиться короче, следовательно сделали друг на друга благоприятное впечатление. Вечером Тушин звал Райского к себе на неделю погостить, посмотрите его лес, как работает у него машина на паровом пильном заводе, его рабочую артель, вообще все лесное хозяйство. Райскому хотелось докончить портрет веры, и он отклонил было приглашение. Но на другой день, проснувшись рано, он услыхал конский топот на дворе, взглянул в окно и увидел, что Тушин уезжал со двора на своем враном коне. Райского вдруг потянуло за ним. «Иван Иванович!» закричал он в форточку. «И я с вами! Можете подождать четверть часа, пока я оденусь!» «Очень рад!» отозвался Тушин, слежая с лошади. «Не торопитесь, я подожду хоть час». Он пошел к Райскому. Татьяна Марковна и Вера услыхали их разговор, поспешили одеться и позвали обоих пить чай, причем, конечно, Татьяна Марковна успела задержать их еще на час и предложила проект такого завтрака, что они погрозили уехать в ту же минуту, если она не ограничится одним бифштексом. Бифштексу предшествовала обильная закуска, а вслед за бифштексом явилась рыба за рыбой жаренная дичь. Дело доходило до пирожного, но они встали из-за стола и простились ненадолго. Райскому оседлали лошадь, а сзади их Татьяна Марковна отправила целую тележку с гостинцами Анне Ивановне. И оба, вместо 8 часов, как хотели, едва выбрались из дома в 10, и в половине 11 сели на паром Тушина. Иван Иванович в разговорах с Татьяной Марковной с Райским и потом по приезде домой был тих, сосредоточен, часто молчалив. А вери не произнесли ни слова, ни тот, ни другой. Каждый знал, что тайна веры была известна обоим, и от этого им было неловко даже произносить ее имя. Кроме того, Райский знал о предложении Тушина и о том, как он вёл себя и какая страдательная роль выпала ему на долю во всей этой драме. С этой минуты, как он узнал это, все ревнивые его предовеждения к Тушину исчезли, уступив вместо сначала любопытному наблюдению, а потом, когда вера рассказала ему всё и участию, уважению, даже удивлению к нему. Удивление это росло по мере того, как Райский пристальное изучал личность этого друга веры. И в этом случае фантазия сослужила ему обычную службу, осветив Тушина ярко, не делая из него впрочем никакого романтического идеала. Личность была слишком проста для этого, открыта и неромантично. Пробыв неделю у Тушины в дымке, видя его у него дома, в поле, в лесу, в артиле, на заводе, беседуя с ним по ночам до света у Камина, в его кабинете, Райский понял вполне Тушина. Многому удивился в нём, а ещё более удивился глазу и чувство веры, угадавшей эту простую, цельную фигуру и давшей ему в своих симпатиях место рядом с бабушкой и с сестрой. Симпатия эта устояла даже в разгаре посторонней страсти, болезни страсти, которая обыкновенно самовластно поглощает все другие пристрастия и даже привязанности. А в ней дружба к Тушину и тогда сохранила свою свежесть и силу. Это одно много говорило в его пользу. Она инстинктивно чувствовала, что его сила, которую она отличала и полюбила в нём, есть общечеловеческая сила, как любовь её к нему была не исключительная, не узкая пристрастия, а тоже общечеловеческое чувство. Не полюбила она его страстью, то есть физически. Это зависит не от сознания, не от воли, а от какого-то нерва. Должно быть, самого глупого, думал райский, отправляющего какую-то низкую функцию, между прочим, влюблять. И никак друга только полюбила она его, хотя и называла другом, но никаких последствий от дружбы его для себя не ждала, вергая по своей теории всякую корыстную дружбу, а полюбила только как человека. Итак, выразило райскому своё увлечение к Тушну в первом свидании с ним, то есть как к человеку вообще. Райский поверял наблюдением над ним, всё, что слышал от веры, и всё оправдывалось, подтверждалось, и анализ райского, так услужливо разоблачавшей ему всякие загадочные или прикрытые лоском и краской стороны, должен был уступить место естественному увлечению к этой простой открытой личности, где не было почти никакого лоска и никакой краски. Это был чистый самородок, как слиток благородного металла, и полюбить его действительно можно было кроме корыстной или обязательной любви, то есть какую могли полюбить его жена, мать, сестра, брат, и ещё как человека. Глядя на него, слушая его, в виде его деятельность, распоряжение по хозяйству, отношение к окружающим его людям, к приказчикам, к крестьянам, ко всем, кто около него был, с кем он соприкасался, с кем работал, или просто говорил, жил вместе. Райский удивлялся до наивности, каким-то наружно будто противоположностям, гармонически уживашемся в нём, мягкости речи, обращения, с твёрдостью, почти методическую намерение и поступков, ненарушимой правильности взгляда, строгость справедливости, с добротой, тонкой, природной, а не выработанной гуманностью, с нисхождением. Далее, смеси какого-то трогательного недоверия к своим личным качествам, робких и стыдливых сомнений в себе, с смелостью и настойчивостью в распоряжениях, работах, поступках, делах. В нём крылась бессознательная, природная, почти непогрешительная система жизни и деятельности. Он как будто не знал, что делал, а выходило как следует, как сделали бы десятки приготовленных умов путём размышления, науки, труда. Райский вспомнил первые впечатления, какие произвёл на него тушен, как он с чёл его даже немного ограниченным, каким сочли бы может быть его при первом взгляде и другие, особенно так называемые умники, требующие прежде всего внешних признаков ума. Его лоско, красок, астрия, обладающие этим самим, не обладая часто тем существенным материалом, который должен крыться под лоском и краской. Теперь, наблюдая тушено ближе и совершенно бескорыстно, я решил, что это мнимая ограниченность. Есть ничто иное, как равновесие силы ума с суммой у тех качеств, которые составляют силу души и воли, что и то, и другое, и третье, слито у него тесно одно с другим и ничто не выдается, не просится вперёд, не сверкает, не ослепляет, оттянет к себе медленно, но прочно. С умом дружно шло рядом и билась сердце. И всё это уходило в жизнь, в дело, следовательно и воля у него была послушным орудием умственной и нравственной сил. Жизнь его совершила свой гармонический ход, как будто разыгрывалась стройное, музыкальное произведение под управлением данных ему природою сил. За слуги мучительного труда, над обработкой данного ему почти готового материала у него не было и нет, это правда. Он не был сам творцом своего пути, своей судьбы, ему, как планете, очерчено орбита, по которой она должна вращаться, природа снабдила её потребным количеством тепла и света, дала нужные свойства для этого течения, и она идёт неуклонно по начертанному пути. Так. Не планета же он в самом деле, и мог бы уклониться далеко в сторону, стройно действующий механизм природных сил мог бы расстроиться, и от внешних притоков разных противных ветров, толчков, остановок и от дурной, избалованной воли. А у него этого разлада не было. Внутреннюю силою он отражал внешние враждебные притоки, а свой огонь горел у него неугасимо, и он неуклоняется, не изменяет гармонии ума с сердцем и с волей, и совершает свой путь безупречно. Всё стоит на той высоте умственного и нравственного развития, на которую пожалуй поставили его природа и судьба, следовательно, стоит почти бессознательно. Но ведь сознательное достижение этой высоты путём мук, жертв, страшного труда всей жизни над собой, на беспомощи посторонних, выгодных обстоятельств, даётся так немногим, что можно сказать, почти никому не даётся, а между тем, как многие, утомясь, отчаившись или наскучив битвами жизни, останавливаются на полдороги, сворачивают в сторону и, наконец, совсем теряют из вида задачу нравственного развития и перестают верить в неё. А Тушин держится на своей высоте и не сходит с неё. Данно ему талант быть человеком, он не закапывает, опускает в оборот, не теряя, а только выигрывая от того, что создан природою, а не сам сделал себя таким, каким он есть. Нет, это не ограниченность в Тушине, решал райский, это красота души, ясная, великая, это само благо душа природы, её лучшие силы, положенные прямо в готовые, прочные формы. За слуга человека тут, почувствовать и удержать в себе эту красоту природной простоты и уметь достойно носить её, то есть ценить её, верить в неё, быть искренним, понимать прелесть правды и жить ею, следовательно, не больше, не меньше, как иметь сердце и дорожить этой силой, если не выше силы ума, то хоть наравне ею. А пока люди стадятся этой силой дорожа змеиной мудростью и краснея голубиной простоты, отсылая последнюю к наивным натурам, пока умственную высоту будут предпочитать нравственной, до тех пор и достижение этой высоты немыслима, следовательно, немыслим и истинный, прочный человеческий прогресс. Послушать так нужная степень нравственного развития будто каждый уже достиг его и носит у себя в кармане как-то бакерку, что это само собой разумеется, что об этом и толковать нечего. Все соглашаются, что общество существовать без этого не может, что гуманность, честность, праведливость, суть основные законы и частной и общественной жизни, что честность, честность и честностью и так далее. И всё ложь, говорил Райский, в большинстве нет даже и почина нравственного развития, не исключая иногда и высокоразвитые умы. А есть несколько захваченных, как будто на дорогу в обрез денег, правил, а не принципов и внешних приличий для руководства, таких правил за несоблюдение которых выводят вон или запирают куда-нибудь. У большинства есть декорум принципов, а сами принципы шатки и украшают, как ордена, только привелигированные отдельные личности. У него есть правила, отзываются таким голосом о ком-нибудь, как будто говорят, у него есть шишка на лбу. И, пожалуй, засмеялись бы над тем, кто вздумал бы серьёзно настаивать на необходимости развития и разлития правил в общественной массе и обращении их в принципы, так же настоятельно и неотложно, как, например, на необходимость неотложного построения железных дорог. И тут же не простили бы ему малейшего упущения в умственном развитии, если бы он осмелился не прочесть последнего французского или английского наделавшего шуму у вражи. Не знал бы какой-нибудь новейшей политикой экономической аксиомы последнего фазиса в политике или важного открытия физики. Уменье жить ставят в великую заслугу друг другу, то есть уменье казаться справом в действительности не быть тем, чем надо быть. А уменьем жить называют уменье ладить со всеми, чтобы было хорошо и другим, и самому себе уметь таить, дурное и выставлять, что годится, то есть приводить в данный момент нужные для этого свойства в движения, как трогать плавиши, большую частью, не обладая самой музыкой. Тушин жил, не подозревая, что умеет жить, как Мальеровский буржуа-жентильен. Не подозревал, что говорит прозой, и жил одинаково, бывало ли ему оттого хорошо или нехорошо. Он был человек, как коротко и верно, определила его умная и проницательная вера. Все это думал райский, едучи с Тушином в коляске обратно домой после шестидневного пребывания в его лесной усадьбе. Тушины, наша истинная партия действия, наше прочное будущее, которое выступит в данный момент, особенно когда все это, оглядываясь кругом на поля, на дальней деревне решал райский, когда все это будет свободно, когда все миражи, лень и баловство исчезнут, уступив место на настоящему делу, множеству дела у всех, когда с миражами исчезнут и добровольные мученики, тогда явятся на смену им работники, тушины, на всей лестнице общества. По впечатлительной натуре своей он пристрастился к этой новой, простой, мягкой и вместе сильной личности. Он располагал пробыть в дымке и доле, ему хотелось вникнуть в порядок хозяйственного механизма тушина. Он едва успел заметить, только наружный порядок, видеть бросающиеся в глаза результаты этого хозяйства, не успев вникнуть в самый процесс его отправления. В деревне он не заметил пока обыкновенных и повсюдных явлений, беспорядка, следов бедного крестьянского хозяйства, изб на курьих ножках, кучновоза, грязных луж, изгнивших колодцев и мостиков, нищих, больных, пьяных, никакой распущенности. Когда райский выразил тушину удивление и удовольствие, что все строения глядят как новые, свежо, чисто, даже ни одной соломенной крови нет, тушин в свою очередь удивился этому удивлению. И видно, что вы не деревенский житель, не хозяин, заметил он. Лесная усадьба и село, а крыша соломенная. Это даже не выгодно. Лес, свой. Как же избом разваливаться? Нехозяйский взгляд райского не мог оценить вполне всей хозяйственности во дворенной вымени Тушина. Он заметил мимоходом, что там было что-то вроде исправительной полиции для разбора мелких дел у мужиков, до заведения вроде банка, больницы, школы. Тушин многое скрадовал, совестясь кучать гостю своими делами и спешил показать ему, как артисту лес, гордящим, как любимым делом. Вид леса в самом деле поразил райского. Он содержался как парк, где на каждом шагу видны следы движения, работ, ухода и науки. Артель смотрела какой-то дружиной. Мужики походили сами на хозяев, как будто занимались своим хозяйством. Ведь они меня из своей и чужие на жалование, отвечал Тушин на вопрос райского, от чего это. Пильный завод показался райскому чем-то небывалым, по обширности, почти пороскаши строений, где удобство и изящество делали его похожим на образцовое английское заведение. Машины из блестящей стали и меди были в своем роде образцовыми произведениями. Сам Тушин там показался первым работником, когда вошел свою технику во все мелочи, подробности, лазил в машину, осматривая ее, трогая рукой колеса. Райский с удивлением глядел, особенно когда они пришли в контору, на заводе, и когда спал сотни рабочих, ввалились в комнату с просьбами, объяснениями, обступили Тушина. Он, пробившись с ними около часа, вдруг сконфузился, что бросил гости и сбил его из толпы, извиняясь за эти дрязги и повез показывать красивые места. Райский так увлекся всей этой новостью дела, личностей, этим заводом, этими массами лесного материала, отправлявшегося по водам до Петербурга из-за границу, что решил остаться еще неделю, чтобы изучить и смысл и механизм этого большого дела. Однако ему не удалось остаться доля. Татьяна Марковна вызвала его письмом, в котором звала немедленно приехать, написав коротко, что дело есть. Тушин напросился ехать с ним, проводить его, как говорил он, а в самом деле узнать зачем вызвала Татьяна Марковна Райского не случилось ли чего-нибудь нового сферы и не нужен ли он ей опять. Он с тревогой припоминал свидания своё с Волоховым и то, как тот невольно и неохотно дал ответ, что уедет. Уехал ли, не написал ли опять к ней, не встревожил ли, мучился Тушин, едучи в город. Райский, воротясь домой, прежде всего, побежал к вере и, под влиянием свежего впечатления, яркими красками начертил ей портрет Тушина во весь рост, изначение его в той сфере, где он живет и действует, и вместе своё удивление и рождающуюся симпатию. В этой простой русской практической натуре, исполняющей призвание хозяина земли и леса, первого самого дюжего работника между своими работниками, и вместе распорядителя и руководителя их судеб и благосостояния, он видел какого-то заволжского Роберта Овина. А ты мне так мало говорила о его деятельности, заключил он. Вера с радостью слушала Райского, у ней появился даже румянец, самая торопливость его передать ей счастливое впечатление какое сделал на него Медведь и его Берлога, тёплый калорит, в который Райский окрасил фигуру Тушина, осмыслив его своим метким анализом, яркая картина быта, хозяйство, нравов лесного угла, всей местности, всё это почти увлекло и веру. Она не без гордости видела в этом очарке Райского косвенную похвалу и себе, за то, что тонко оценила и умела полюбить в Тушине правду простой натуры. Брат, сказала она, ты рисуешь мне не Ивана Ивановича, я знаю его давно, а самого себя. Лучше всего то, что сам не подозреваешь, что выходит недурно и твой собственный портрет. И меня тут же хвалишь, что угадала в Тушине человека. Но это не трудно. Бабушка его тоже понимает и все здесь. Она вздохнула сокрушаясь, кажется, про себя, что не любит его больше иначе. Он хотел сказать что-то в ответ, но за ним прислала бабушка и немедленно потребовала его к себе. Скажи, пожалуйста, Вера спохватился вдруг Райский, зачем она вызвала меня? Не знаю, что-то есть. Она мне не говорит, а я не спрашиваю, но вижу. Боюсь, не опять ли там что-нибудь прибавила Вера, внезапно охлаждаясь и переходя от дружеского тона к своей грустной задумчивости. В то время как Райский уходил от нее, Тушин прислал спросить ее, может ли он ее видеть. Она велела просить. Конец 18 главы 5 части. Иван Гончаров обрыв часть 5 глава 19. Это звукозапись «Либревокс» является общественным достоянием. Бабушка была пошутку и заперла дверь кабинета, когда пришел Райский. Сама она была очевидно расстроена. Райский испугался. Не случилось ли чего-нибудь неприятного, бабушка? Спросил он, садясь против нее. Что должно было случиться, то и случилось. Печально сказала она, глядя в сторону. Скажите скорее, я как на иголках. Старый вор тычков отмстил нам с тобой. Даже и обо мне, где-то упомешанные женщины откопал историю. Да ничего не вышло из того. Люди к прошлому равнодушны. А я сама одной ногой в гробу и о себе не заботюсь, но вера. Она вздохнула. Что такое? Ее история перестает быть тайной. В городе ходят слухи. Шептала Татьяна Марковна с горечью. Я сначала не поняла, от чего в воскресенье, в церкви Вице-губернаторша два раза спросила у меня о вере. Здорово ли она? И две бары не сунулись слушать, что я скажу. Я взглянула кругом, у всех на лицах одно, что вера. Была, говорю, больна, теперь здорово. Пошли расспросы, что с ней, каково мне было отделоваться, заменать. Все заметили? Уже ли что-нибудь вышло наружу? Настоящая беда, слава Богу, скрыта. Я вчера через Тита Ника ночью узнала кое-что. Сплетня попадает не в того. Бабушка отвернулась. В кого же? В Ивана Ивановича. Это хуже всего. Он тут ни сном, ни духом, ни виноват. Помнишь, в день рождения Марфеньки, он приезжал, сидел тут молча, ни с кем ни слова не сказал, как мертвый. И ожил, когда показалась вера. Гости видели все это. И без того давно не тайно, что он любит веру. Он не мастер таица. А тут заметили, что он ушел с ней в сад. Потом она скрылась к себе, а он уехал. Знаешь ли, зачем он приезжал? Райский сделал утвердительный знак головой. Знаешь? Ну, вот теперь вера дотушену всех на языке. Как же я тут попал? Вы говорите, что Тычков и меня припутал. А тебя приплела Полина Карповна? В тот вечер, как ты гулял поздно с верой, она пошла искать тебя. Ты что-то ей наговорил, должно быть, на смех поднял. А она поняла по-своему и припутала и тебя. Говорит, что ты влюблен был в веру, а она будто отбила. Извлекла тебя из какой-то пропасти, из обрыва, что ли. Только это и ладит. Что у вас там такое с ней было, и о чем ты секретничал с верой? Ты, должно быть, знал ее тайны и прежде, давно, а от бабушки прятал ключи. Вот что и вышло от этой вашей свободы. Она вздохнула на всю комнату. Райский сжал кулаки. Мало было этой старой чучели. Завтра ей дам такой сеанс, сказал он с угрозой. Нашел на ком спрашивать. На нее нечего понять. Она смешна. И ей не поверили. А тот старый сплетник узнал, что вера уходила в рождение Марфинки с Тушиным Валею. Долго говорила там, а накануне пропадала до ночи и после слегла и передела рассказ Полина Карповны по-своему. Не с Райским, говорит она, гуляла ночью и накануне, а с Тушиным. От него и пошло по городу. И еще там пьяная баба про меня наплела. Тычков все разведал. Татьяна Марковна потупила взгляд в землю. У ней в лице показалось на минуту краска. А, это другое дело. Серьезно сказал Райский и начал в волнении ходить по комнате. Ваш урок не подействовал на Тычкова, так я повторю его иначе. Что ты затеваешь? Боже тебя, сохрани, лучше не трогай. Ты станешь доказывать, что это неправда и, пожалуй, докажешь. Оно и немудряно. Стоит только справиться, где был Иван Иванович накануне рождения Марфеньки. Если он был за Волгой, у себя, тогда люди спросят, где же правда, с кем она вроще была. Тебя критская видела на горе одного, а Вера была... Татьяна Марковна опустила голову. Райский бросился на кресло. Что же делать? Сказал он в тоске за Веру. Что Бог даст? В глубокой печали, шептала Татьяна Марковна. Бог судит людей через людей и пренебрегать их судом нельзя. Надо смириться. Видно, мера еще не исполнилась. Опять глубокий вздох. Райский ходил по кабинету. Оба молчали, сознавая каждый про себя затруднительное положение было. Общество заметило только внешние признаки какой-то драмы в одном углу. Отчуждение Веры, постоянное поклонение Тушина, независимость ее от авторитета бабушки, оно знала все это и привыкла. Но к этому прибавилось какое-то туманное пятно. Суетливость райского около Веры замечена уже была давно и даже дошла до слуха Ульяной Андреевны, которая и намекнула об этом в свидании. Критская тоже заметила и конечно не была скромна на этот счет. Почтительное поклонение Тушина замечали все и не одна Татьяна Марковна прочила его в женихе Вере. В городе вообще ожидали двух событий. Свадьбы Марфеньке с Викентьевым, что избылось и в перспективе свадьбы Веры с Тушиным. А тут вдруг против ожидания произошло что-то непонятное. Вера появилась на минуту в день рождения сестры, не сказала ни с кем почти слово и скрылась с Тушиным в сад, откуда ушла к себе, а он уехал, не поведавшись с хозяйкой дома. От Критской узнали о продолжительной прогулке райского с Верой накануне семейного праздника. После этого Вера объявлена была больною, заболела и сама Татьяна Марковна, дом был в заперти, никого не принимали. Райский ходил как угорелый, в Вера неопределенно говорили о болезни, о свадьбе ни слуху, ни духу. От чего Тушин не делает предложение или, если сделал, от чего оно не принято? Подало подозрение на райского, что он увлёк Веру, тогда от чего он не женится на ней. Общественное мнение немалимо требовало на суд, кто прав, кто виноват, чтобы произнести свой приговор. И Татьяна Марковна и райский чувствовали тяжесть положения и боялись этого суда, конечно, за Веру. Вера не боялась, да и не знала ничего. Ни до того ей было. Её поглощало своя внутренняя тревога, её язва и она все силы свои устремила на её утоление, и пока напрасно. Бавушка, вдруг сказал райский после долгого молчания, прежде всего, надо вам самим всё сказать Ивану Ивановичу. Как он примет эту сплетню? Он её герой, он и судья. Как решит, так и поступите. А его суда не бойтесь. Я теперь знаю его. Он решит правильно. Вере, он зла не пожелает. Он её любит. Я видел это, хотя мы о ней ни слова не сказали. Он мучается её участью больше, нежели своей. В нём разыгрывается двойная трагедия. Он и суда приехал со мной, потому что растревожился вашим письмом ко мне, конечно, за неё. А потом уж я побываю у Полины Карповны, а может быть поведаюсь и Стычковым. Я не хочу, чтобы ты видел со Стычковым. Бабушка нельзя оставить. Я не хочу, Борис. Сказал она так решительно и строго, что он наклонил голову и не возразил более ни слова. Ничего хорошего из этого не выйдет. Ты сейчас придумал, что нужно сделать. Да, сказать прежде всего Ивану Ивановичу, а потом увидим, надо ли тебе идти к Критской, чтобы узнать от неё об этих слухах и дать им другой толк, или сказать правду? Прибавила она со вздохом. Посмотрим, как примет это Иван Иванович. Попроси его ко мне, а Вере не говори ни слова. Она ничего не знает. Бог, чтобы не узнала. Райский ушел к Вере, а к Татьяной Марковне на смену ему явился Тушин. Конец 19 главы 5 части. Иван Гончаров Обрыв 5 глава 20 Это звукозаписли Бривокс является общественным достоянием. Татьяна Марковна внутренне смутилась, когда Тушин переступил порог её комнаты. Он молча с опущенными глазами поздоровался с ней, тоже перемогая свою тревогу и оба в первую минуту не глядели друг на друга. Им приходилось коснуться взаимной раны, о которой до сих пор не было намёка между ними, хотя они взаимно обменивались знаменательными взглядами и понимали друг друга из грустного молчания. Теперь предстояло стать открытой лицом к лицу и говорить. Оба молчали. Она пока украдкой взглядывала на него и замечала перемены, какие произошли в нём в эти 2-3 недели, как осанка у него стала не так горда и бодра, как тускло смотрит он вы на и минуты, как стали медленно его движения. И похудел он, и побледнил. «Вы от веры теперь?» спросила она наконец. «Как вы нашли её?» «Ничего, она кажется здорово, покойно. Татьяна Марковна вздохнула. «Какой покой? Ну, пусть уж она. А вам сколько беспокойства, Иван Иванович?» Тихо проговорила она, стараясь не глядеть на него. «Что мои беспокойства? Надо успокоить Веру Васильевну. Бог не даёт ни судьба. Только стало оправляться она, и я было отдохнуло от домашнего горя, пока она крылась за стенами, а теперь перешло и за стены». Тушин вдруг на вострел уши, как будто услышал выстрел. «Иван Иванович», решительно заговорила Татьяна Марковна. «По городу сплетня ходит. Мы с Борюшкой погорячились, и сорвали маску с лицемера Тычкова, вы знаете. Мне бы и не подлета, да он уж очень зазнался, терпение не было. Теперь он срывает маску с нас. С вас? С кого с вас? Або мне он что-то молол, его не слушали. Я мёртвая. А о Вере? О Вере Васильевне, Тушин пристал. Садитесь, Иван Иванович, сказала Татьяна Марковна. Да, о ней. Может быть так и надо. Может быть это возмездие. Но тут припутали и вас. Меня? Рядом с Верой Васильевной? Да, Иван Иванович. И вот где истинное наказание. Позвольте же узнать, что говорят. Татьяна Марковна передала ему слух. В городе заметили, что у меня в доме не ладно. Видели, что выходили с Верой в саду, уходили к обрыву, сидели там на скамье, горячо говорили и уехали. А мы с ней были больны, никого не принимали. Вот откуда вышла сплетня. Слушал и хотел что-то сказать. Она остановила его. Позвольте Иванович кончить. Это не все. Борис Павлович, вечером наканули Дня рождения Марфинки. Пошел искать Веру. Она остановилась. Что же дальше? Спросил Тушин, нетерпеливо. За ним потащилась Кридская. Она заметила, что Борюшко взволнован. У него вырвались какие-то слова, а Верочки, Полина Карповна поняла их на свой счет. Ей, конечно, не поверили, знают ее. И теперь добираются правды. С кем была Вера? Накануне рождения. Вроще. С одного проклятого обрыва поднялась Туча и покрыла всех нас. И вас тоже. Что же про меня говорят? Что и в тот вечер Накануне Вера была там Говорят с вами. Она замолчала. Что же вам угодно, чтобы я сделал? Спросил он покорно. Надо сказать, что было. Правду. Вам теперь, решительно заключила Татьяна Марковна, надо прежде всего выгродить себя. Вы были чисты всю жизнь, таким должны и остаться. А мы с Верой после свадьбы Марфинки точас уедем в Новоселова, но всегда. Спешите же к Тычкову и скажите, что вас не было в городе Накануне и, следовательно, вы и в обрыве быть не могли. Она замолчала и грустно задумалась. Тушин, Сидя, согнулся корпусом вперед и, наклонив голову, смотрел себе на ноги. А если бы я не так сказал? Вдруг, подняв голову, отозвался он. Как знаете, Иван Иванович, что другое могли бы вы сказать? Я сказал бы Тычкову, да не ему, я с ним и говорить не хочу, а другим, что я был в городе, потому что это правда. Я не за Волга был, а два дня пробовал у приятеля здесь и сказал бы, что я был на Кануне в обрыве, хоть это и неправда, с Верой Васильевной. Превавил бы, что делал предложение и получил отказ, что это горчило меня и вас, так как вы были за меня, и что Вера Васильевна сама горчилась, но что дружба наша от этого не расстроилась. Пожалуй, можно намекнуть на какую-нибудь отдаленную надежду, обещание подумать. То есть, сказала Татьяна Марковна задумчива, сказать, что было свотовство не сладилось. Да, если вы так добры, можно и так, но ведь не отстанут после, будут ждать, спрашивать, скоро ли, когда обещание не век будет обещанием. Забудут Татьяна Марковна, особенно если вы уедете, как говорите, а если не забудут, и вы с Верой Васильевной будете все тревожиться, то и принять предложение. Тихо да сказал Тушин. Татьяна Марковна изменилась в лице. Ван Иванович, сказала она с упреком, за кого вы нас считаете с Верой, чтобы заставить молчать злые языки, заглушить не сплетню, а горькую правду, для этого воспользоваться вашей прежней слабостью к ней и великодуши, и потом, чтобы всю жизнь ни вам, ни ей не было покоя, я не ожидал этого от вас. Напрасно, Вико в великодуши тут нет, а я думал, когда вы рассказывали это с упреком, что вы за тем меня и позвали, чтобы коротко и ясно сказать, Ивана Иванович, и ты тут запутан, выгороди же и себя, и ее вместе. Вот тогда я, прямо как Викентьев, назвал бы вас бабушкой и встал бы на колени перед вами. Да оно бы так и должно быть, сказал он уныло. Простите, Татьяна Марковна, а у вас дело обыкновенно начинается с старого обыча, с старых правил, до справки о том, как было, да что скажут, о собственной ум и сердце придут после. Вот если б с них начать, тогда бы у вас этой печали не было, а у меня было бы меньше седых волос, и Вера Васильевна он остановился, как будто опомнившись. Виноват. Вот понизив тон, перешедший в робость, сказал он. Я взялся не за свое дело, решаю и заверу Васильевну, а вся сила в ней. Вот видите, без моего ума и сердца сами договорились до правды, Иван Иванович. Мой ум и сердце говорили давно за вас, да не судьба. Стало быть, вы из жалости взяли бы ее теперь, а она вышла бы за вас опять скажу, ради вашего великодушия. Того ли вы хотите, честно ли и правильно ли это и способна ли мы с ней на такой поступок. Вы знаете нас. И честно, и правильно, если она чувствует ко мне, что говорит. Она любит меня как человека, как друга, это ее слова. Ценит, конечно, больше, нежели я стою. Это большое счастье. Это ведь значит, что со временем полюбило бы как доброго мужа. Иван Иванович, вам-то, что этот брак принес бы? Сколько горя? Подумайте, Боже мой! Я не мешаюсь ни в чьи дела, Татьяна Марковна. Вижу, что вы убиваетесь горем и не мешаю вам. Чем же вы хотите думать и чувствовать за меня? Позвольте мне самому знать, что мне принесет этот брак. Вдруг сказал Тушин резко, счастье на всю жизнь, вот что он принесет. А я, может быть, проживу еще лет 50. Если не 50, хоть 10, 20 лет счастья, он почесал голову почти с отчаянием, что эти две женщины не понимают его и не соглашаются отдать ему в руки счастья, которая ходит около него, ускользает, не даётся и в которые бы он вцепился своими движими когтями и никогда бы не выпустил вон. А они не видят, не понимают. Все еще громоздят горы, которые вдруг выросли на его дороге и пропали. Их нет больше. Он одолел их страшную силу любви и муки. Уже ли даром бился он в этой битве и устоял в ногах, недобыв погибшего счастья. Была одна только неодолимая гора. Вера любила другого, надеялась быть счастлива с этим другим. Вот где настоящий обрыв. Теперь надежда ее умерла, умирает по словам ее. А она никогда не лжет и знает себя, подумал он. Следовательно, ничего нет больше, никаких гор. А они не понимают, выдумывают следствие. А их нет, нет, нет. С бешенством про себя шептал Тушин и почти злобно смотрел на Татьяну Марковну. Татьяна Марковна. Заговорил он, вдруг опять взяв высокую ноту, горячо и сильно. Ведь если лес мешает идти вперед, его вырубают. Море переплывают. А теперь вон проживают и горы насквозь. И все идут смелые люди вперед. А здесь ни леса, ни моря, ни гор, ничего нет. Были стены и упали. Был обрыв и нет его. Я бросаю мост через него и иду. Ноги у меня не трясутся. Дайте же мне Веру Васильевну, дайте мне ее. Почти кричал он. Я перенесу ее через этот обрыв и мост. И никакой черт не помешает моему счастью и ее покою. Хоть живи она сто лет. Она будет моей царицей и укройться в моих лесах под моей защитой от всяких гроз и забудет всякие обрывы, хоть бы их были тысячи. Что это вы не можете понять меня? Он встал, вдруг зажал глаза под ком и в отчаяние начал ходить по комнате. Я-то понимаю, Иван Иванович. Тихо сквозь слезы, сказала Татьяна Марковна, помолчав. Ну, дело не во мне. Он вдруг остановился, отер глаза, провел рукой по своей густой гриви и взял обе руки Татьяны Марковны. Простите меня, Татьяна Марковна, я все забываю главное. Ни горы, ни леса, ни пропасти не мешают. Есть одно препятствие неодолимое. Вера Васильевна не хочет. Стало быть, видит впереди жизнь счастливее, нежели со мной. Вернутая Татьяна Марковна хотела что-то возразить. Он остановил ее. Виноват опять. Сказал он. Я не в ту силу, поворотил. Оставим речь обо мне. Я удалился от предмета. Вызвали меня, чтобы сообщить мне о сплетне и думали, что это обеспокоит меня. Так? Успокойтесь же и успокойте Веру Васильевну. Увезите ее, да чтобы она не слыхала об этих толках. А меня это не беспокоит. Он усмехнулся. Эта нежность меня не к лицу. На сплетню я плюю. А в городе мимоходом скажу, как мы говорили сейчас, что я сватался и получил отказ, что это огорчило Вас, меня и весь дом, так как я давно надеялся. Тот уезжает завтра или послезавтра навсегда. Я уж справился и все забудется. Я и прежде ничего не боялся, а теперь мне нечем дорожить. Я все равно, что живу, что нет, с тех пор как решено, что Вера Васильевна не будет никогда моей женой. Будет вашей женой Иван Иванович, сказала Татьяна Марковна, бледное от волнения. Если, то забудется, отойдет. Он сделал нетерпеливый отчаянный жест. Если этот обрыв вы не считаете бездной, я поняла теперь только, как вы ее любите. Слезам, стоявшим в глазах Тушина, его этим простым словам, которые возвращали ей всю будущность, спасали погибшую судьбу Веры. Будет? Повторил Ион, подступив к ней широкими шагами и чувствовал, что волосы у него поднимаются на голове и дрожь бежит по телу. Татьяна Марковна, не маните меня напрасной надеждой, я не мальчик. Что я говорю, то верно, но хочу, чтобы и то, что сказано мне, было верно, чтобы не отняли у меня потом. Кто мне поручится, что это будет, что Вера Васильевна когда-нибудь бабушка поручится, теперь это все равно, что она сама. Тушин блеснул на нее благодарным взглядом и взял ее руку. Но, погодите Иван Иванович, торопливо почти с испугом прибавила она и отняла руку, видя как Тушин вдруг точно вырос, помолодел, стал чем был прежде. Теперь я уж не как бабушка, а как женщина, скажу. Погодите, рано, не до того ей. Она еще убита, дайте ей самой оправиться. Не тревожьте, оставьте ее надолго. Она расстроена, не перенесет. Да и не поймет Вас, не поверит, теперь Вам подумает, что Вы в горячке, ходите не выпустить ее из рук, а потом одумаетесь. Дайте ей покой. Вы давечи поминули про мой ум и сердце. Вот они мне и говорят, погоди. Да, я бабушка ей, а не затрону теперь этого дела, а Вы и подавно. Помните же, что я Вам говорю. Я буду помнить одно слово. Будет. И им пока буду жить. Видите ли, Татьяна Марковна, что сделала оно со мной. Это Ваше слово. Вижу, Иван Иванович, и верю, что Вы говорите не на ветер. Оттого и вырвалось у меня это слово. Не принимайте его слишком горячо к сердцу. Я сама боюсь. Я буду надеяться. Сказал он тише, и смотрел на нее молящими глазами. Ах, если б и я, ведь Викентиф мог когда-нибудь сказать, бабушка. Она сделала ему знак, чтобы он оставил ее. И когда он вышел, она опустилась в кресло, закрыв лицо платком. Конец двадцатой главы пятой части. Иван Гончаров обрыв, часть пятая глава двадцать первая. Это звукозапись LibriVox является общественным достоянием. На другой день райский утром рано предупредил критскую запиской, что он просит позволения прийти к ней в половине первого часа и получил ответ шарме, жата и так далее. Шторы у ней были опущены, комнаты накурены. Она в белой кисейной блузе, перехваченной поясом, с широкими кружевными рукавами, с желтой далией на груди, слегка подрумянинная, встретила его в своем будуаре. В дивана накрыт был стол и рядом стояли два прибора. Мой прощальный визит сказал он, кланяясь ей и останавливая на ней сладкий взгляд. Как прощальный? С испугом перебила она. Я слушать не хочу. Вы едете теперь, когда мы. Не может быть. Вы пошутили. Жестокая шутка. Нет, нет, скорее засмейтесь. Возьмите назад ужасные слова. Что это у вас? Я знаю, что вы любите. Да, любите. Икру? Даже затрясся весь, как увидал. А это что? С новым удовольствием заговорил он, приподнимая крышки серебряных блюд, и, конечно же, встал. Икру? Икру? Икру? Он, приподнимая крышки серебряных блюд, одну за другой. Какая выкакетка, Полина Карповна, даже котлетки без попельеток не можете кушать. Ах, и трюфли, роскошь юных лет, пятифо, бушей, дедам. Ах, что вы хотите со мной сделать? Обратился он к ней, потирая от удовольствий руки. Какие замыслы у вас? Вот, вот чего я жду. Этой улыбки, шутки, смеха, да. Не поминайте об отъезде? Прочь печаль Вевламу олежуа. Иге! Какой обанду! Даже страшновато, подумал он опасливо. Садитесь, сядем рядом, сюда. Пригласила она, и, взяв его за руку, усадила рядом с собой, шаловливо, завесив его салфеткой, как делают с детьми и стариками. Он машинально упоминавался, с вожделением поглядывая на икру. Она подвинула ему тарелку, и он принялся удовлетворять утренний свежий аппетит. Она сама положила ему котлетку, и налила шампанского в граненный стакан, о себе в бокал, и какетлибо брала в рот маленькие кусочки пирожного, любуясь им. После жареной дичи и двух стаканов шампанского, причем они чокались, глядя близко друг другу в глаза, он, вопросительно, и отчасти боязливо, они наконец прервали молчание. Что вы скажете? спросила она выразительно, будто ожидая чего-то особенного. Ах, какая икра! Я еще опомниться не могу! Вижу, вижу, сказала она Лукава, снимите маску, полноте притворяться. Ах, вздохнул он, отпевая из стакана. Амфенля, глянс, эрумпю, на чей стороне победа? кто предвидел, кто предсказывал? А вот трэ сон тэ. Аля, вот трэ, они чокнулись. Помните, тот вечер, когда природа говорили вы празднуют любовь? Помню, шепнул он мрачно, он решил все. Да, не правда ли, я знала, могла ли удержать в своих слабых сетях бедная девочка и не летей сет поврепетитфий, кинокеся фигур, ни опытности, ни блеска, дикая. Нет, не могла, я вырвался. И нашли то, что давно искали, признайтесь. Он медлил. Бувэ, эдикураж. Она придвинула ему стакан, он допил его, она сейчас минула его опять. Признайтесь. Признаюсь. Что тогда случилось там, вруще, вы были так взволнованы? Скажите, удар? Да, удар и разочарование. Могло ли быть иначе, вы, и она, деревенская девочка. Она гордо оправилась, взглянула на себя в зеркало и выправила кружево на руковах. Что же там было? Спросила она, спридать небрежность Тону. Это не моя тайна. Сказал он, будто опомнившись. О, я респект на секрет. Пейте же. Она придвинула стакан. Он отпил гладко два. Вздохнул он на всю комнату. Нельзя ли отварить форточку? Мне тяжело, больно. О, я вас понимаю. Она бросилась отварять форточку. Девенегр дэ туалет. Нет, благодарю. Говорил он, махая платком себе в лицо. Как вы были тогда страшны. Я, кстати, подоспела, неправдали. Может быть, без меня вы воротились бы в пропасть на дно обрыва? Что там было вроще, а? Не спрашивайте. Буэдунг. Он ленивый отпил гладок. Там, где я думал, говорил он, будто про себя. Найти счастье. Я услыхал. Что? Шопотом спросила она, притаив дыхание. Шумно вздохнул он. Отварить бы двери? Там был тушен, да? Он молча кивнул головой и выпил гладок вина. Злая радость наполнила черты ее лица. Ди тя ту. Она гуляла задумчиво одна. Тихо говорил он, Аполина Карповна играется почкой его часов, подставляла ухо к его губам. Я шел по ее следам, хотел, наконец, допроситься у нее и ответа. Она сошла несколько шагов собрыва, как вдруг навстречу ей вышел. Он? Он. Я это знала. Оттого и пошла в сад. О, я знала. Киль и Адюлюш. Что же он? Здравствуйте, говорит Вера Васильевна. Здорово ли вы? Верный мир. Сказала критская. Она испугалась. Притворно. Нет, ты испугалась не притворно, а я спрятался и слушаю. Откуда вы, спрашивает она, как сюда попали? Я, говорит, сегодня приехал на два дня, чтобы завтра в день рождения вашей сестры. Я выбрал этот день. Эбья. Решите, говорит Вера Васильевна, жить мне или нет? Улесом тьмау, ватиль сэнишер, в этом дубе. Заметила Полина Карповна. Иваны Ванович, сказала Вера, умоляющим голосом. Вера Васильевна, перебил он. Решите идти мне завтра к Татьяне Марковне и просить вашей руке или кинуться в Волгу. Так и сказал. Как напечатал. Мезиль Эриникюль. Что же она? Ох, ох. Нет, Иван Иванович, дайте мне, это она говорит, самой решить. Могу ли я отвечать вам таким же полным, глубоким чувством, какое питаете вы ко мне. Дайте полгода, год срока. И тогда я скажу, или нет, или то да, какое... Духота у вас здесь. Нельзя ли сквозного ветра? Не будет ли сочинять? Кажется, довольна. Подумал Райский и взглянул на Полину Карповну. На лице у ней было полнейшее разочарование. Затю спросила она. Уй. Сказал он со свистом. Тушин, однако, не потерял надежду. Сказал, что на другой день врождение Марфинки приедет узнать ее последнее слово и пошел опять собрыва через Рощу. А она проводила его. Кажется, на другой день надежды его подогрелись. А мои исчезли навсегда. И все. А тут Бог знает, что наговорили. И про нее, и про вас. Не пощадили даже и Татьяну Марковну. Эту почтенную можно сказать святую. Какие есть на свете ядовитые языки. Отвратительный тычков. Что такое про бабушку? Спросил Тихорайский в свою очередь, притаив дыхание и новострив уха. Он слышал от веры намекну любовь, слышал кое-что от Василисы, но у какой женщины не было своего романа. Что могли воскресить из праха за 40 лет? Какую-нибудь ложь с плетнем? Надо узнать. И так или иначе зажать рот тычкову. Что такое про бабушку? Тихо и вкратчиво повторил он. Никто не верит. Все смеются над тычковым, что он унизился, расспрашивать помешавшуюся от пьянства нищую. Я не стану повторять. Я вас прошу. Нежно шептал он. Вы хотите? Шептал и она, склонясь к нему. Я все сделаю, все. Торопил он. Баба. Вон она тут на паперте у Успенья всегда стоит. Рассказывала, что будто Тит Никоныч любил Татьяну Марковну, а она его. Я это знаю, слышал? Не терпеливо перебил он. Тут еще беды нет. А за нее сватался покойный граф Сергей Иванович. Знаю и это, она не хотела. Он женился на другой, а ей не позволили выйти за Тита Никоныча. Вот и вся история. Татьяна Марковна. Что же пьяная баба еще рассказывает? Допытывался райский. Что в одну ночь граф подстерек хаундеву Татьяной Марковны сватутином в оранжереи. Но такое решительное хаундеву нет, нет. Она закатилась смехом. Татьяна Марковна. Кто поверил? Татьяна Марковна. Татьяна Марковна. Татьяна Марковна. Кто поверит? Райский вдруг стал серьезно слушать. У него проснулись какие-то соображения в голове и захватило дух от этой сплетни. Дальше Тихо спросил он. Граф дал по щечину Титу Никонычу. Это ложь. Вскачив с места перебил райский Тит Никоныч. Чентльмен, он не вынес бы этого. Я говорю ложь. Проворно согласилась критская. И вынес. Продолжала она. Он сбил с ног Графа. Душил его за горло. Схватил откуда-то между цветами кривой садовничий нож и чуть не зарезал его. Райский изменился в лице. Ну. Спросил он едва дыша от нетерпения. Татьяна Марковна остановила его за раку. Ты говорит дворянин, а не разбойник. У тебя есть шпага. И развела их. Драться было нельзя, чтобы не огласить ее. Соперники дали друг другу слово. Граф молчать обо всем, а тот не жениться. Вот от чего Татьяна Марковна осталась в девушках. Не подлали распускать такую гнусную клевету. Райский от волнения вздохнул всей грудью. Видите, что это ложь. Сказал он. Кто мог видеть и слышать их? Садовник спахал там где-то в углу и будто все видел и слышал. Он молчал, боялся. Был крепостной. А эта пьяная баба его вдова от него слышала и болтает. Разумеется, вздор. Кто поверит? Я первое говорю ложь, ложь. Это святая, почтенная Татьяна Марковна. Кридская закатилась опять смехом и вдруг сдержалась. Ну что с вами? Аллон Донг. Вивляжва. Сказала она. Что вы нахмурились, перестаньте. Я ввелю еще подать вина. Нет, нет, я боюсь. Чего скажите? Томна спросила она. Дурно сделается, я не привык пить. Сказал он и встал с места. И она встала. Прощайте навсегда. Куда? Нет, нет. Я бегу от этих опасных мест, от обрывов, от пропастей. Прощайте. Он схватил шляпу и быстро ушел. Она осталась как окаменелая. Потом проворно позвонила. Коляску мне? Сказала она, вошедшей девушке. И одеваться, я еду с визитами. Райский вышел от нее и все вылетело у него из головы. Осталась одна сплетня. Он чувствовал в рассказе пьяной бабы в этой сплетне истину. У него в руках был ключ от всей жизни бабушки. Ему ясно все. От чего она такая, откуда это нравственная сила, практическая мудрость, знания жизни, сердца. От чего она так скоро овладела доверием веры и успокоила ее, а сама так взволновалась. И вер должно быть знает все. Образ старохи стал перед ним во всей полноте. Думая только дать другое направление слухам о вере, о себе и о тушине, он нечайно наткнулся на забытую, но живую страницу своей фамильной хроники. Другую драму, не опасную для ее героев, ей минула 40-летняя давность. Но глубоко поглотившую его самого. Он понял теперь бабушку. Он вошел к ней с замирающим от волнения сердцем. Забыл отдать отчет о том, как он передал рассказ о прогулке веры в обрыве и впился в нее жадными глазами. Борюшка, с изумлением сказала она, отступая от него. Что это, друг мой, от тебя, как из бочки в веном разит? Она посмотрела на него с минуту пристально, увидела этот его вонзившийся в нее глубоко выразительный взгляд, сама взглянула было вопросительно, и вдруг отвернулась к нему о ней самой. Она поняла, что он узнал с плетню о ней самой. Конец, 21 главы, 5 части. Иван Гончаров, обрыв, часть 5, глава 22. Это звукозапись Либревок является общественным достоянием. Наконец, совершилось и свадьба Марфинки с Викентиевым против общего ожидания очень скромно. Приглашено было на нее только высшее общество города и несколько окрестных помещиков, что однако составило человек 50. Венчали их в сельской церкви, после обедни в воскресенье, и потом гостям предложен был порадный завтрак в большой зале старого дома, которую перед тем за неделю мыли, чистили, скребли чтобы отпировать в ней в последний раз. Ни разливанного моря, ни разгоряченных лиц и развязанных языков, ни радостных кликов не было. Пуще всего разочарована была дворня этой скромностью, хотя люди и успели напиться, но не до потери смысла и по этой причине признали свадьбу невеселую. Бароня обнаружила тут свою обычную предусмотрительность, чтобы не перепелись ни кучера, ни повара, ни локеи. Все они были нужны. Одни готовить завтрак, послужить при столе, а третий отвести порадным поездом молодых и всю свиту до переправа через реку. Перед тем тоже было работа немало. Целую неделю возили приданное заволгу, гардероб, вещи, множество ценных предметов из старого дома, словом целое имущество. Марфенька сияла как херовим, красотой, всей прелестью расцветшей розы и в этот день явилась в ней новая черта, новый смысл в лице новое чувство, выражавшееся в задумчивой улыбке и в весевших иногда на ресницах слезах. Сознание новой жизни, даль будущего, строгость долго, момент торжества и счастья, все придавало лицу и красоте ее нежную трогательную тень. Жених был скромен почти в тробок, пропала его резвость, умолкли шутки, он был расстроган. Бабушка задумчива, счастлива, вера непроницаема и бледна. Райский с умелением брата смотрел на невесту, и когда она вышла из своей комнаты совсем одетая, он сначала ахнула от восторга, потом испугался, заметив в ее свадебном померанцевом букете несколько сухих, увядших цветков. «Что это?» спросил он торопливо, сам уже догадываясь. «Это из верочки на букета, которая она мне подарила в день моего рождения, сказала она наивно. Райский уговорил ее вынуть их, и сам проворно помогал вытаскивать, сославшись на какую-то тут же, изобретенную им дурную примету. Затем все прошло благополучно, включая и рыдание молодой, которую буквально оторвали от груди и бабушки, но это тоже благополучные рыдания. И сама бабушка едва выдержала себя. Она была бледна, видно было, что ей стоило необычайных усилий устоять на ногах, глядя с берега, но уплывающую буквально от нее дочь, так долго покоившуюся на ее груди, руках и коленях. Она залилась только слезами дома, когда почувствовала, что объятия ее не опустили, что в них страстно бросилась вера, и что вся ее любовь почти безраздельно принадлежит этой другой сознательной созрелой дочери, ставшей такой путем горького опыта. Тушин не уехал к себе после свадьбы, он остался у приятеля в городе, но другой же день он явился к Татьяне Маркомне с архитектором, и всякий день они рассматривали планы, насматывали оба дома, сад, все службы, совещались, чертили, высчитывали, соображая радикальные переделки на будущее весну. Из старого дома было вынесено все ценное, мебель, картины, даже более уцелевшие паркеты, и помещено частью в новом доме, частью в обширных кладовых и даже на чердаках. Татьяна Марковна с верой собирались уехать в новоселого, потом гостить в доме. В весну и лета приглашал их обеих Тушин провести у Анны Ивановны своей сестры в его дымке. На это Татьяна Марковна со взохом отвечала «Не знаю, Иван Иванович, обещать, наверное, боюсь, но и не отказываю, что Бог даст». Как вера! Тушин все-таки на всякий случай с тем же архитектором немедленно занялся соображениями об отделке дома для приема и помещения дорогих гостей. Райский перешел из старого дома опять в новой, в свои комнаты. Козлов переехал к себе, с тем, однако, что после отъезда Татьяна Марковны с верой поселиться опять у нее в доме. Тушин звал его к себе просвещать свою колонию, начиная с него самого. Козлов почесал голову, подумал и вздохнул, глядя на московскую дорогу. «После, зимой!» говорил он. «А теперь я жду!» Он не договорил и задумался. А он ждал ответа на своё письмо к жене. Ульяна Андреевна недавно написала к хозяйке квартиры, чтобы ей прислали тёплый солоп, оставшийся дома, и дала свой адрес, а а мужа не упомянула. Козлов сам отправил солоп и написал ей горячее письмо с призывом, говорил о своей дружбе, даже любви. Бедный. Ответа не было. Он начал понемногу посещать гимназию, но на уроках впадал в уныние, был рассеян, не замечал шуток, шалости из своих учеников, не знавших жалости и пощадок его горю, и видящих в нём только смешного. За отсутствием Татьяны Марковны Тушин вызвался быть хозяином Малиновки. Он называл её своей зимней квартирой, предполагая ездить каждую неделю, заведывать домом, деревней прислугой, из которой только Василиса, Егор, Повар и Кучер уезжали с бароней в Новосёлова. Прочие все оставались на месте, на своём положении. Якову и Савелью поручено было состоять в распоряжении Тушина. Райский закончил портрет бабушки и веры, а Кридской на неконченном портрете пределал только жёлтую далью на груди. Через неделю после свадьбы он объявил, что едет через два дня. Егор, принеси чемодан с чердака, готовь платье и белье, я еду. На этот раз поверил и Егор. Собирая платье, белье и обувь, он нашёл, что три-четыре тонких рубашки уже не очень новый, и потому конфисковал их в свою пользу, так же как и лишнее, по его мнению, панталоны, жилет и пару ботинок с стоптанным каблуком. Всех печальнее был Тит Никоныч. Прежде он последовал бы за Татьяной Марковной на край света, но после сплетней, по крайней мере вскоре, было бы не совсем ловко ехать с нею. Это могло подтвердить старую историю, хотя ей частью не поверили, а частью забыли о ней, потому что живых свидетелей, кроме полупомешанной бабы, никого не было. Татьяна Марковна однако разрешила ему приехать к ней на праздник Рождества, и там, смотря по обстоятельствам, пожалуй, и остаться. Он вздохнул немного от ранее и обрадовался предложению Тушина погостить до тех пор у него. Сплетня о вере вдруг смолкла, или перешла опять в ожидание о том, что она будет объявлена невестой Тушина, на которого все и обрушилась после завтра карайского укридской, между прочим и догадка о ее прогулке с ним на дне обрыва. Но не Тушин, не Вера, не сама Татьяна Марковна после ее разговора с первым, не обменялись ни одним словом об этом. Туманное пятно оставалось петном, не только для общества, но для самих действующих лиц, то есть для Тушина и бабушки. Как невелика была надежда Татьяны Марковны на дружбу Веры к нему и на свое влияние на нее, но в тайне у ней возникли некоторые опасения. Она рассчитывала на послушание Веры, это правда, но не на слепое повиновение своей воли. Этого она и не хотела и не взялась бы действовать на волю. Она рассчитывала на покорность самого сердца. Ей казалось невозможным любя Иваны Ивановича как человека, как друга, не полюбить его как мужа, но чтобы полюбить так, надо прежде выйти замуж, то есть начать прямо с цели. Она угадывала состояние Веры того, что теперь рано, нельзя. Но придет ли когда-нибудь пора что Вера успокоится? Она слишком своеобразна судить ее по-другим нельзя. От этого Татьяна Марковна в тайне немного боялась и хмурилась, когда до нее доходили слишком определенные городские слухи и предположения о браке Веры с Тушином как отделе решенным. Одна Вера ничего этого не знала, не подозревала и продолжала видеть в Тушине прежнего друга, оценив его еще больше с тех пор, как он явился во весь рост над обрывом и мужественно перенес свое горе с прежним уважением и симпатией протянул ей руку показавшись в один и тот же момент и добрым, и справедливым и великодушным по своей природе, чего брат райский более его развитой и образованный достигал таким мучительным путем. Конец 22 главы 5 части Иван Гончаров обрыв часть 5 глава 23 это звукозапись Либревокс является общественным достоянием. На канавне отъезда в комнате Урайского развешено и разложено было платье, белье, обувь и другие вещи, а стол загроможден был портфелями, рисунками, тетрадями, которые он готовился взять с собой. В два-три последние дня перед отъездом он собрал и пересмотрел опять все свои литературные материалы, и между прочим отобранные им из программы Романа те листки, где навросаны были заметки о вере. Попробую начну здесь на месте действия, сказал он себе ночью, которую в последний раз проводил под родным кровом, и сел за письменный стол. Хоть одну главу напишу, а потом вдалеке, когда отодвинусь от этих лиц, от своей страсти, от всех этих грамм и комедий, картина их виднее будет издалека. Даль оденет их в лучи поэзии, я буду видеть одно чистое создание творчества, одну свою статую, без примеси реальных мелочей. Попробую. Вера. Роман. Он остановился над вопросом, во сколько частях? Один том это не роман, а повесть, думал он. В двух или трех пожалуй года три пропишешь? Нет, довольно двух. И он написал роман в двух частях. Теперь и Пигров. Он давно готов. Шипнул он и написал прямо из памяти следующих стихотворения Гейна, и под ним перевод, сделанный недавно. Ну он из эстс-хайт, да с их медферштанд, мих але тон хайт энт лэргэ. Их хаб зо ланг, альс айн комедиант, митер gespild die Comedy. Die Prächtgen. Kulissen. Sie waren bemalt im Hoch romantischen Stile. Mein Ritter Mantell hat Goldig gestrahlt. Ich füllte die Feinsten Gefühle. Und nun ich mich gar säuberlich des Tollentanz entledige. Noch immer erlend fühle ich mich, als spilt ich noch immer Comedy. Ach Gott im Scherz und unbewusst sprach ich, was ich gefühlt. Ich hab mit dem Tod in der Eigenbrüst, den sterben den Fechte gespilt. Довольно, пора мне забыть этот вздор, пора воротиться к рассудку. Довольно с тобой как искусный актер, я драму разыгрывал в шутку. Расписаны были Kulissen Pistro, я так декламировал страстно все было прекрасно. Теперь же, хоть бросил я это трепье, хоть нет театрального хламу, все также болит еще сердце моё, как будто играю я драму. И что за поддельную боль я считал, то боль оказалась живая. О Боже, я раненый насмерть играл гладиатора смерть, представляя. Он перечитал, потом вздохнул и положив локти на стол, под перр руками щеки и смотрел на себя в зеркало. Он с грустью видел, что сильно похудел, что прежних живых красок, подвижности в чертах не было. Следы молодости и свежести стерлись до конца. Недаром ему обошлись эти полгода, вон и седые волосы сильно серебрятся. Он приподнял рукой густые волос и тоже не без грусти видел, что они редеют, что их темный колорит мешается с белым. Да, раненый насмерть играл гладиатора смерть. Шепнул он со вздохом и, взяв перо, хотел писать. В это время вошел Егор, спросить, в котором часу будить его. Райский махнул ему рукой, чтобы оставил его, сказав, что будить не надо, что он встанет сам, а может быть, его все не ляжет, потому что у него много дела. Егор за ужином пересказал это девушкам, прибавив, что барин собирается, должно быть опять чудить ночью, как бывало в начале осени. Это очень занятно заключил он. Жалко, а иной раз и страшно станет. Райский написал под эпиграфом посвящение. Потом подумал, прошел сразу три по комнате и вдруг сел и начал писать. Прынщенный. Вами вдохновлен этот труд. Провор написал он. Вам и посвящается. Примите благосклонно. Если его встретят врожда, луковые толки недоразумения вы поймете и оцените, что водило моими чувствами, моей фантазией и пером. Отдаю и свое создание, и себя самого под вашу могущественную защиту и покровительство. От вас только и ожидаю наград. Написал он и зачеркнув поставил снисхождение. Долго ходил я, как юродивый между вами, с диагеновским фонариум. Писал он дальше. Отыскивая в вас черты нетленной красоты для своего идеала, для своей статуй. Я одолевал все преграды, переносил все муки. Ведь непременно будут преграды и муки без этого нельзя. В болезнях и маши родите чадо, сказано, подумал он. И все шел своим путем к своему созданию. Рядом с красотой видел ваше заблуждение, страсти, падение, падал сам, увлекаясь вами и вставал опять, и все звал вас на высокую гору, искушая, не дьявольской заманкой, не царством суеты, звал именем другой силы на путь совершенствования самих себя, а с собой и с детьей, отцов, братьев, мужей и друзей ваших. Вдохновляясь вашей лучшей красотой, вашей неодолимой силой, женской любовью, я слабой рукой писал женщину с надеждой, что вы узнаете в ней хоть бледное отражение, не одних ваших взглядов, улыбок, красоты, форм, грации, но и вашей души, ума, сердце, всей прелести ваших лучших сил. Не манил я вас в глубокую бездну учености, ни на грубый, ни женский труд, не входил с вами в споры о правах, отдавая вам первенство без спора. Мы не равны, вы выше нас, вы сила, мы ваше орудие. Не отнимайте у нас, говорил я вам, ни сахи, ни заступа, ни меча из рук. Мы взроем вам землю, украсим ее, спустимся в ее бездны, переплывем моря, пересчитаем звезды, а вы, рождая нас, берегите, как проведение наше детство и юность, воспитывайте нас честными, учите труду, человечность, добру и то любви, какой у творец вложил в ваше сердце. И мы твердо вынесем битвы жизни, и пойдем за вами вслед туда, где все совершенно, где вечная красота. Время сняла с вас много оков, наложенных лукавой и грубой тиранией. Снимет и остальные, даст простор и свободу вашим великим, соединенным силом ума и сердца, и вы открыто пойдете своим путем и употребите эту свободу лучше, нежели мы употребляем свою. Отбрости же хитрость, это орудие слабости, и все ее темные, ползучие ходы и цели. Он остановился, подумал, подумал и зачеркнул последние две строки. Кажется, я грубости начал говорить. Шепталон хотит Никонич учить делать дамон только одни приятности. После посвящения он крупными буквами написал Часть первая. Глава первая. Он встал и потирай руки, начал скоро ходить по комнате, вдумываясь в первую главу, как, с чего начать, что в ней сказать. Походив полчаса, он умерил шаг, будто боролся мысленно с трудностями. Шаг становился все тише, медленнее. Наконец, он остановился посреди комнаты, как растерянный. Точно наткнулся на какой-то камень и почувствовал толчок. Шепталон в страхе, чего доброго, пожалуй, вместо высокой горы. Да вдруг что это мне пришло в голову? Он глубоко задумался. Ну как я напишу драму веры, да не сумею обставить пропустями ее падения. Думал он, а русские девы примут ошибку за образец, да как козы, одна за другой пойдут скакать с обрывов. А обрывов много в русской земле, что скажут маменький и папенький. Он минут 5 постоял на месте, потом вдруг захохотал и опять скорыми шагами заходил по комнате. Как побледнили бы русские веры и как покраснили бы все марфеньки, если бы узнали что я принял их закос. Не это помешает мне писать роман, сказал он, вздохнув печально, а другое, например цензура. Да, цензура помешает, почти с радостью произнес он, как будто нашел счастливую находку. А еще что? И задумался. Кажется, больше ничего следовательно остается писать. Он умерил шаг, вдумываясь ткань романа, фабалу, в постановку характера веры, в психологическую еще пока закрытую задачу, в обстановку, в аксессуары, задумчиво сел и положил руки с локтями на стол и на них голову. Потом поцарапал сухим пером по бумаге, Ленива обмакнул его в чернила и еще Ленивия написал в новую строку после слов глава первая. Однажды подумал, подумал и лег головой на руки, обдумывая продолжение. Прошло с четверть часа. Глаза у него стали мегать чаще. Его клонил сон. Ему показалось неловко дремать сидя, он перешел и он положил голову на мягкую обивку дивана, а ноги вытянул. Освяжусь немного, потом примусь. Решил он и вскоре заснул. В комнате раздавалось ровное мерное храпение. Когда он проснулся уже рассветало. Он скачил и посмотрел вокруг удивленными, почти испуганными глазами, как будто увидел во сне что-то новое, неожиданное. Точно Америку открыл. И во сне статуя произнес он все статуя до статуя. Что это, намеки, указания? Он подошел к столу, пристально поглядел в листки, в написанное им предисловие. Взохнул, покачал головой и погрузился в какое-то должно быть тяжелое раздумие. Что я делаю? На что трачу время и силы? Еще год пропал. Роман, шептал он со злоблением. Он отодвинул рукопись в сторону. Живо порылся в ящике между письмами и достал оттуда полученное за месяц письмо от художника Кириллова. Пробежал его глазами, взял лист почтовой бумаги и сел за стол. Спешу, в здравом умею твердой памяти, писал он, уведомить вас первого любезной Кириллов, а новый и неожиданный только что открывшийся для меня перспективе искусства и деятельности. Прежде всего, тороплюсь кинуть вам эти две строки, в ответ на ваше письмо, где вы пишете, что собираетесь в Италию, в Рим, на случай, если я замедлю в дороге. Я сам еду в Петербург. Погодите, ради Бога, и я с вами. Возьмите меня с собой. Пожелейте, слепца, безумца, только сегодня поразревшего угадавшего свое призвание. Долго блуждал я в темноте и чуть не сгубился самоубийцей, то есть чуть не сгубил своего дарования, ставший наложный путь. Вы находили в моих картинах признаки таланта, мне держаться бы кисти, а я бросался к музыке и, наконец, бросился к литературе и буквально разбросался. Затеял писать роман? И вы и никто не остановили меня, не сказали мне, что я пластик, язычник, древний грек в искусстве. Выдумал какую-то осмысленную и одухотворенную венеру? Мое ли дело чертить картины нравов, в быта, осмысливать и освещать основу жизни? Психология, анализ. Мое дело формы, внешняя, ударяющая на нервы красота. Для романа нужно другое, а главное годы времени, я не пожалел бы трудов и на время не поскупился бы, если б был уверен, что моя сила в пере. Я сохраню, впрочем, эти листки может быть... Нет, не хочу обольщать себя неверной надеждой. Творчество мое не ладит с пером. Не по натуре мне вдумываться в сложный механизм жизни. Я пластик, повторяю, мое дело только видеть красоту и простодушно, не мудрствое лукаво отражать ее в создании. Сохраню эти листки разве, чтобы когда-нибудь вспоминать чему я был свидетелем, как жили другие, как жил я сам, что чувствовал или вернее ощущал, что перенес и, и после моей смерти другой найдет мои бумаги. Засветит он, как я, свою лампаду и может быть напишет. Теперь хотите ли знать, кто я, что я? Скульптор. Да, скульптор не ахайте и не бронитесь. Я только сейчас убедился в этом, долго не понимая намеков, призывов, отчего мне и вера и Софья, и многие, многие прежде всего являлись статуями. Теперь мне ясно. Я пластик. Вы знаете это. Вы находите во мне талант. Стало быть нужно мне только отыскать свое орудие и прием. У кого пальцы сложились, как орудие фантазии в прием для кисти? У кого для струн или клавишей? У меня, как я теперь догадываюсь, для лепки, для резца. Глаз у меня есть вкус тоже и фе сакра. Да? Вы этого не отвергаете. Не спорьте же, не послушаю, а лучше спасите меня, увезите с собой и помогите стать на новый путь, на путь фидиасов, проксителей, коновы и еще очень немногих. Никто не может сказать, что я не буду один из этих немногих. Во мне слишком богата фантазия. Искры ее, как вы сами говорите, разбросаны в портретах, сверкают даже в моих скудных музыкальных опытах. И если не сверкнули в создании поэмы, романа, драмы или комедии, так это потому он чихнул. Значит, правда, подумал он, что я пластик и только пластик. Я отрекаюсь от музыки, она далась мне в придачу к прочему. Я кляну, потраченное на нее и на роман время и силы. До свидания, Кириллов. Не противоречите, убьете меня, если будете разрушать мой новый идеал искусства и деятельности. Пожалуй, вы поколеблите меня вашими сомнениями, и тогда я утону безвозвратно в волнах мирожей и неисходной скуки. Если скульптура изменит мне, Боже, захрани, я не хочу верить. Слишком много, говорит, да. Я сам казню себя, сам отыщу того, где бы он ни был, кто первый усомнился в успехе моего романа. Это Марк Волохов. И торжественно скажу ему, да, ты прав, я неудачник. А до тех пор дайте жить и уповать. В рим, в рим, туда, где искусство ни роскошь, ни забава, отрут, наслаждение, сама жизнь. Прощайте, до скорого свидания. Он с живостью собрал все бумаги, кучей, в беспорядке сунулый в большой старый портфель, сделал ух, как будто горбатый вдруг сбросил горб, и весело потер рука об руку. Конец 23 главы, 5 части. Иван Гончаров Обрыв. Часть 5 глава 24 Это звукозапись LibriVox является общественным достоянием. На другой день, с раннего утра весь дом поднялся на ноги, провожать гости. Приехал Итушин, приехали и молодые Викентивы, Марфенька была чудо-красоты, неги, стыдливости. На каждый взгляд, на каждый вопрос обращенный к ней, лицо ее вспыхивало и отвечало неуловимой, нервной игрой ощущений, нежных тонов, оттенков чужих мыслей, всего, объяснившегося ей в эту неделю смысла новой, полной жизни. Викентив входил за ней как паж, глядя ей в глаза ненужно ли не желает ли она чего-нибудь, не беспокоить ли ее что-нибудь. Счастья их слишком молодой и эгоистически захватывала все вокруг. Они никого почти не замечали, кроме себя, а вокруг были грустные или задумчивые лица. С полудни, наконец, и молодая чита, оглянувась на других и отрезвилась от эгоизма. Марфенька хмурилась и все лнуло к брату. За завтраком никто ничего не ел кроме козлого, который задумчиво и грустно, один съел машинально блюда майонеза, вздыхая, глядя куда-то в неопределенное пространство. Марковна пробовала заговаривать об имении, об отчете, до передачи райским усадьбы с сестрам, но он взглянул на нее такими усталыми глазами, что она отложила счеты и отдала ему только хранившиеся у нее рублей 600 его денег. Он 300 рублей при ней же отдал Василисе и Якову, чтобы они роздали дворне и поблагодарили ее за дружбу, баловство и услужливость. Много урод пропьют, шептала Татьяна Марковна, пусти их, бабушка, да отпустите их на волю. Рада бы, хоть сейчас от двора. Нам с Верой теперь вдвоем нужно девушку до человека, да не пойдут, куда они денутся, изболованы, век на готовом хлебе. После завтрака все окружили райского. Марфенька заливалась с слезами, она смочила три-четыре платка. Вера оперлась ему рукой на плечо и глядела на него стомной улыбкой. Тушин серьезно. У Викентьева лицо дружеский улыбалась ему, а по носу из глаз катилась слеза с Вишню, как заметила Марфенька и стыдливо сняла ее своим платком. Бабушка хмурилась, но крепилась, боясь расчувствоваться. Оставайся с нами, говорила она ему супреком. Куда едешь, сам не знаешь. В Рим, бабушка. Зачем? Папы не видал. Лепить. Что? Долго бы было объяснять ей новые планы и он только махнул рукой. Останьтесь, останетесь. Престала и Марфенька, вцепившись ему в плечо. Вера ничего не говорила, зная, что он не останется. И думала только, не без грусти, узнав его характер, о том, куда он теперь денется и куда денет свои досуги, таланты, которые вечно чувствуют в себе и не сумеет ни угадать своего собственного таланта, ни остановиться на нем и приспособить его к делу. Брат, шепнула она, если скука опять будет одолевать тебя, заглянешь ли ты суда в этот уголов, где тебя теперь понимают и любят? Непременно, Вера. Сердце мое приютилось здесь. Я люблю всех вас. Вы моя единственная, неизменная семья, другой не будет. Бабушка, ты и Марфенька, я унесу вас везде с собой. А теперь не держите меня. Фантазия тянет меня туда, где меня нет. У меня закипело в голове. Шепнул он ей. Через какой-нибудь год я сделаю твою статую из мрамора. У ней задражал подборода котулыбки. А Роман спросила она. Он махнул рукой. Как умру, пусть возится, не хочет с моими бумагами, материала много. А мне написано на роду создать твой бюст. Не пройдет и годы ты опять влюбишься и не будешь знать, чью статую лепить. Может быть и влюблюсь, но никогда никого не полюблю кроме тебя и из секу из мрамора твою статую. Вот она, как живая передо мной. Она все с улыбкой глядела на него. Непременно, непременно, горячо уверял его. Опять ты непременно. Вмешала Статьяна Марковна. Не знаю, что ты там затеваешь, а если я сказал непременно, то ничего и не выйдет. Райский подошел к Тушину, задумчиво сидевшему в углу и молча наблюдающему сцену прощания. Если когда-нибудь исполнится то, чего мы все желаем, Иван Иванович, шепнул он наклонять к нему и пристально взглянул ему в глаза. Тушин понял его. Сели, Борис Павлович, и случится ли это? Я верю, что случится, иначе быть не может. Уж если бабушка и ее судьба захотят, надо, чтобы захотела и другая моя судьба захочет. Договорил Райский с уверенностью. И если это случится дайте мне слово, что вы уведомите меня по телеграфу, где бы я ни был, я хочу держать венец над верой. Если случится, даю слово. А я даю слово приехать. Козлов в свою очередь отвел Райского в сторону. Долго шептал он ему, просядь искать жену, дал письмо к ней и адрес ее, и успокоился, когда Райский тщательно положил письмо в бумажник. Поговори ей, и напиши мне Смольбой заключил он. А если она соберется сюда, ты по телеграфу дай мне знать. Я бы поехал до Москвы на встречу ей. Райский обещал все, и с тяжелым сердцем отвернулся от него посоветовал ему пока отдохнуть по гости Димней каникулы Утушина. Тихо вышли все на крыльцо, к экипажу в грустном молчании. Марфенька продолжала плакать. Викентиф подал ей уже пятый носовой платок. В последнее мгновение, когда Райский готовился сесть, он обратился, взглянул еще раз на провожавшую его группу. Он, Татьяна Марковна, Вера и Тушин обменялись взглядом. И в этом взгляде в одном мгновении вдруг мелькнул как будто всем им преснившись тяжелый полугодовой сон. Все вытерпенные ими муки. Никто не сказал ни слова. Ни Марфенька, ни муж ее не поняли этого взгляда. Не заметила ничего и толпившееся не вдалеке дворня. С этим взглядом и с этим сном в голове скрылся Райский у них из вида. Конец 24 главы пятой части. Иван Гончаров обрыв, часть 5 глава 25. Это звукозапись Лебревокс является общественным достоянием. В Петербурге он прежде всего бросился к Кириллову. Он чуть не ощупывал его он ли это, тут ли не уехал ли без него и повторил ему свои новые артистические упования на скульптуру. Кириллов сморщился так что нос ушел совсем в бороду и отвернулся с неудовольствием. Что это за новость? По вашему письму я подумал не рихнулись ли вы? Ведь у вас есть один талант от чего бросились опять в сторону. Возьмите карандаш да опять в академию да вот купите это он показал на толстую тетрадь литографированных анатомических рисунков. Вы думали скульптуру поздно с чего вы это взяли? Да мне кажется у меня вот в пальцах он сложил 5 пальцев вместе и потирал ими. Есть именно этот прием для лепки, тогда вздумали если бы и был прием так поздно что за поздно? Пропорщик как лепит? Пропорщик так. А вы с сидыми волосами? Он энергически потряс головой. Райский не стал спорить с ним а пошел к профессору скульптуры познакомился с его учениками и недели три ходил в мастерскую. Дома у себя он натаскал глины накупил модели голов рук, ног, торсов надел фартук и начал лепить с жаром, не спал, никуда не ходил видеть только с профессором скульптуры с учениками, ходил с ними в Высокивский собор замирая от удивления перед работами в Италии, вглядываясь в приемы, в детали в эту новую сферу нового искусства. Словом им овладела горячка. Он ничего не видал нигде кроме статуй, не выходил из армитажа и все торопил Кириллова ехать скорее в Италию, в Рим. Он не забыл поручения Козлова и пошел отыскивать по адресу его жену где-то в Гороховой в Шамбре Гарне. Войдя в коридор номера он услыхал звуки Вальса и Говар. Ему послышался Говар Ульяна Андреевны. Он дал отворивший ему дверь девушки карточку и письмо от Козлова. Немного погодя девушка воротилась, несколько смущенная, и сказала, что Ульяна Андреевны нет, что она поехала в царское село к знакомым а оттуда отправиться прямо в Москву. Райский вышел в сень, на встречу ему попалась женщина и спросила кого ему надо. Он назвал жену Козлова. Они больные лежат в постели, никого не принимают. Солгала и она. Райский ничего не написал к Козлову. Он едва повидался со Яновым, перетащил к нему вещи со своей квартиры, а последнюю сдал. Получив от опекуна на заложенную землю кишечный куш денег, он в январе уехал с Кирилловым сначала в Дрездан, на поклон Сикстинской Мадонни, ночи Кареджио, Тициану, Поль Веронезу и прочим и прочим. В Дрездане он с Кирилловым все утро проводил в галереи, да изредка бывал в театре. Райский торопил Кириллова ехать дальше в Голландию, потом в Англию и в Париж. Но Кириллов уперся и в Англию не поехал. Зачем мне в Англию я туда не хочу? Говорил он, там все чудеса в частных галереях туда не пустят, а общественная галерея не богата. Из Голландии вы поезжайте одни в Англию, а я в Париж, в Лувр, там я вас подожду. Так они и сделали. Впрочем, Ирайский пробыл в Англии всего две недели и не успел даже ахнуть от изумления, подавленный грандиозным оборотом общественного механизма жизни в веселой Париж. Он видел по утрам Лувр, а вечером машину и беготню, веселые визги, вечную оргию, хмель крутящийся вихрем жизни и унес оттуда только чад этой оргией, не давшей уложиться по глубже наскора захваченном из этого омота мыслям, наблюдениям и впечатлениям. Едва первой лучи Полудиной весны сверкнули из-за Альп, оба артиста бросились через Италию в Италию. Райский, живо принимая впечатления, меняя одно на другое, бросаясь от искусства к природе, к новым людям, новым встречам, чувствовал, что три самые глубокие его впечатления, самые дорогие воспоминания бабушка, вера, Марфенька, сопутствуют ему всюду, вторгаются во всякое новое ощущение, наполняют с собой его досуги, что с ними тремя, он связан с одной крепкой связью, от которой только человеку и бывает хорошо, как ни от чего не бывает, и от нее же бывает иногда больно, как ни от чего, когда судьба не ласководотронется до такой связи. Эти три фигуры являлись ему и как артисту, всюду. Плеснет седой вал на море, мелькнет, снежная вершина горы в Альпах, ему видятся в них седая голова бабушки. Она выглядывала из портретов старух Веласкеза, Жерардова, как вера из фигур Мурильо, Марфенька из головок Грёза, иногда Рафаэля. На дне швейцарских обрывов мелькал образ веры, над скалами снилось ему его отчаянная борьба с ней. Далее брошенный букет, ее страдания, искупления, все. Он вздрагивал и отрезвлялся, потом видел их опять, с улыбкой и любовью к нему. Три фигуры следовали за ним и по ту сторону Альп, когда перед ним встали другие три величавые фигуры природа, искусство, история. Он страстно отдался им, испытывая новые ощущения, почти болезненно потрясавшие его организм. Время, устроив с Кирилловым мастерскую, он делил время между музеями, дворцами, едва чувствуя красоту природы, запирался, работал, потом терялся в новой толпе, казавшейся ему какой-то громадной, яркой, подвижной картиной, отражавшей в себе тысячелетия, во всем блеске величия и в поразительной ноготе всей мерзости, отжившего и живущего человечества. И везде. Среди этой горячей артистической жизни, он не изменял своей семье, своей группе, не врастал в чужую почву, все чувствовал себя гостем и пришельцем там. Часто в часы до суга отработ и отрезвления от новых и сильных впечатлений раздражительных красок юга, его тянуло назад, домой. Ему хотелось бы набраться этой вечной красоты природы и искусства, пропитаться насквозь духом окаменелых преданий и унести все с собой туда в свою малиновку. За ним все стояли и горячо звали к себе его три фигуры. Его Вера, его Марфенька, бабушка. А за ними стояла и сильнее их влекла его к себе еще другая исполинская фигура, другая великая бабушка, Россия. Конец пятой части. Конец Обрыв Ивана Александровича Гончарова Запись сделал товарищ.