 Песнь первая, поэма Русланы Людмила из собрания сочинений в десяти томах, том третий. Это звукозапись сделана для сайта LibriVox. Все звукозаписи LibriVox являются общественным достоянием. Для более подробной информации или регистрации в качестве волонтера, пожалуйста, посетите веб-сайт LibriVox.org. Звукозапись сделана Foringale. Поэма Русланы Людмила, поэма Александра Сергеевича Пушкиной из собрания сочинений в десяти томах, том третий. Песнь первая. Посвящение. Для вас, туши моей царицы, красавицы, для вас одних, времен минувших небылицы, в часы до сугов золотых, под шепот старины и болтливый, рукой верно я писал. Примите швы мой труд игривый. Ничьих не требуя похвал, счастлив уж я надеждой сладкой, что дева с трепетом любви, посмотрит может быть украдкой на песни грешные мои. У Лукаморьи это убзеленый, золотая цепь над убитом, и днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом. Идет направо, песнь заводит, налево сказку говорит. Там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвях сидит, там на неветомых дорожках следы невиданных зверей, из бушка там на курьих ножках стоит без окон, без дверей. Там лес и дол введений полный, там азаре прихлынут волны, набрек песчаный и пустой, и тридцать витезей прекрасных, в чередой извод выходят ясных, и с ними дядька их морской. Там королевич мимоходом пленяет грозного царя, там в облаках перед народом, через леса, через моря, колдун несет богатыря, в темнице там царевна тужит, а бурый волк я верно слушает, там ступо с бабою векой идет, придет сама собой, там царь кощей над златом чахнет, там русский дух, там Русье пахнет, и там я был, и мед я пил, им у моря видел туп зеленый, под ним сидел и кот ученый, свои мне сказки говорил. Одну я помню, сказку эту, поведую теперь я свету. Песнь первая. Дела давно минувших дней, придание старины глубокой. В толпе могучих сыновей, с друзьями, в гриднице высокой Владимир солнце пировал, меньшую дочень выдавал за князя Храброго Руслана, и мед из тяжкого стакана за их здоровье выпивал. Ни скоро ели предки наши, ни скоро двигались кругом, ковши, серебряные чаши с кипящим пивом и вином, они веселее в сердце лили, шипела пена по краям, их важно чашники носили, и низко кланились гостям. Слились речи в шум невнятный, жужжит гостей веселый круг, но вдруг раздался глаз приятный, и звонки гусли беглый звук. Все смогли, слушают бояно. И славит сладостный певец Людмилу Прелесть и Руслана, и лелим свитый им Венец. Но страстью пылкой утомленный не ест, не пьет Руслан влюбленный, надруга милого глядит, вздыхает, сердится, горит, и щипля уз от нетерпения считает каждое имгновение. Вныне с пасмурным челом, за шумным свадебным столом сидят тревитези молодые, безмолвные, за кошом пустым, забытые кубки круговые и брашно неприятные. Не слышит вещьего бояно, потупили смещенный взгляд, то три соперника Руслана в душе несчастные таят любви и ненавистияд. Один – рогдай, воитель смелый, мечом раздвинувший пределы богатых киевских полей, другой – фарлав, крикун надменный, в пирах никем не побежденный, но воин скромный средь мечей. Последний – полный страстный думы, молодой хазарский ханрад мир, все трое бледные и угрюмы, и пир веселый им не в пир. Вот кончен он. Встают рядами, смешались шумными толпами, и все глядят на молодых. Невеста очи опустила, как будто сердцем приуныла и светил радостный жених. Но тень объемлит всю природу, уж близко к полноче глухой. Боярия, задремав от меду с поклоном, убрались домой. Жених в восторге, в упоенне, ласкает он в воображении стыдливой девой красоту, но с тайным грустным умилением великий князь благословением дарует юную чету. И вот невесту молодую ведут на брачную постель, огни погасли, и ночную лампаду зажигает лель. Свершились милые надежды, любви готовятся дары, падут ревнивые одежды на цареградские ковры. Вы слышите ль влюбленный шопот и поцелуев сладкий звук и прерывающийся робот последней робости? Супруг в восторге чувствуют заранее, и вот они настали. Вдруг кром грянул, свет блеснул в тумане, лампада гаснет, дым бежит, кругом все смерклось, все дрожит, и замерла душа в руслане, все смогло. В грозной тишине раздался дважды голос странный, и кто-то в дымной глубине звился чернеем глы и туманной. И снова терим пусты тих, встают испуганные жених с лица катится пот остылой, трепещи хладную рукой он вопрошает мрак немой. О горе, нет, подруги милой, хватает воздух он пустой, людьми лы нет, во тьме густой, похищено безвестной силой. Ах, если мученик любви страдает страсти безнадежно, хоть грустно жить, друзья мои, однако жить еще возможно, но после долгих-долгих лет обнять влюбленную подругу желание, слез, тоски предмет и вдруг минутную супругу навеку тратить, о, друзья, конечно, лучше б умер я. Однако жив, Руслан несчастный. Но что сказал великий князь? Сраженный вдруг молвой ужасный, на зятя гневом распалясь, его и двор он созывает. Где, где Людмилова прошает с ужасным пламеным челом? Руслан не слышит. Дети, други, я помню прежние заслуги. О, сжальтесь вы над стариком, скажите, кто из вас согласен скакать за дочерью моей. Чей подвиг будет не напрасен? Тому терзайся, плачь злодей. Не мог сберечь жены своей. Тому я дам ее в супруге с полцарством прадедов моих. Кто ж вызовется, дети, други? Я, молвил горестный жених. Я, я, воскликнули с рогдаем, фарлаф и радостный мир от мир. Сейчас коней своих седлаем, мы рады весь изъездить мир. Отец наш, не продлим разлуки, не бойся, едем за книжной. Из благодарностью немой, в слезах к ним простирает руки старик измученный тоской. Все четверо выходят вместе. Руслан уныним как убит. Мысли о потерянной невесте его терзает и мертвит. Садятся на коней ретивых. Вдоль берегов непращесливых летят в глубящейся пыли. Уже скрываются вдали. Уж садников не видно боли. Но долго все еще глядит. Великий князь в пустое поле. И думай, им вас летит. Руслан томился молчаливо и смысл и память потеряв. Через плечо, глядя спесиво и важно подбачать фарлаф, надувшись, ехал за Русланом. Он говорит, на силу я на волю вырвался, друзья. Но скоро встречусь с великаном. У что-то крови будет течь. У что-то жертв любви ревнивой. Повесились мой верный меч. Повесились мой конь ретивый. Хазарский хан в уме своем уже людьмилу обнивая, едва не пляшет над седлом. В нем кровь играет молодая. Огня надежды полон взор. То скачит он во весь аппорт. То дразднет бегуналихово, кружит, подъемлет на добы или дерзком чить на холмы снова. Рогдай угрюм. Молчит, не слово. Страша с неведомой судьбы и муча с ревностью напрасный, всех больше беспокоен он и часто взор его ужасный на князе мрачно устремлен. Соперники одной дорогой все вместе едут целый день. Днепра стал темен Брек от Логи. С востока льется ночи тень. Туманы над Днепром глубоким. Пора коням их отдохнуть. Вот под горой путем широким, широкий пересек все путь. Разъедимся пора, сказали. Безвестны веримся судьбе. И каждый конь нечую стали, по воле путь избрал себе. Что делаешь, Руслан несчастный, один в пустыной тишине. Людмилу, свадьба день ужасный. Все мниться видел ты во сне. На брови медный шлем надвинув, из мощных рук узду покинув. Ты шагом едешь меж полей, и медленно в душе твоей надежды гибнет, гаснет вера. Но вдруг предвидесим пещера. В пещере свет. Он прямо к ней идет под дремлющей своды. Ровесники самой природы. Вошел с уныним. Что же зрит? В пещере старец. Ясный вид, спокойный взор, брода сидая. Ломпада перед ним горит. За древней книгой он сидит. Ее внимательно читая. «Добро пожаловать, мой сын», сказал с улыбкой он Руслану. «Уж 20 лет я здесь один, во мраке старой жизни Вяну. Но наконец дождался дня. Давно предвидено во мною. Мы вместе сведены судьбою. Садись и выслушай меня». Руслан, лишился ты, Людмилы. Твой твердый дух теряет силы. Но зла промчится быстрый миг. На время рок тебя постиг. С надеждой, верую, веселый, иди на все, не унывай. Вперед, мечом и грудью смелый свой путь наполночь пробивай. Узнай, Руслан, твой оскорбитель, волшебник страшный Черномор, красавец давний похититель, полночных обладатель гор. Еще не чей в его обитель не проникал данный невзор. Но ты, злыхкозний истребитель, в нее ты вступишь, и злодей погибнет от руки твоей. Тебе сказать не должен боли, судьба твоих грядущих дней мой сын в твоей отныне воли. Наш видесь старцу пал к ногам, и в радости лабзает руку, светлеет мир его о чем, и сердце позабыло муку. Вновь ожил он, и вдруг опять на вспыхнувшем лице кручина. Ясна от оски твоей причины, но грусть не трудно разогнать, — сказал старик. Тебе ужасная любовь седова колдуна. Спокойся, знай. Она напрасна, и юная деви не страшна. Он звезды сводит с неба склона, он свистнет, задрожит луна, но против времени закона его наука не сильна. Ревнивый трепетный хранитель, замков бежал изных дверей, он только немощный мучитель прелестной пленницы своей. Вокруг нее он молча бродит, кренет жестокий жребий свой, но добрый вид издень проходит, а нужен для тебя покой. Руслан намягкий мог ложиться, предумерающим огнем. Он ищет позабыться сном, сдыхает, медленно вертится, напрасно, видеться наконец, не спится что-то, мой отец. Что делать? Болен я душою, и сон не в сон, как тошно жить. Позволь мне сердце освежить твоей беседую святую. Прости мне дерзостный вопрос, откройся, кто ты, благодатный, судьбы на персник непонятный, в пустыню кто тебя занес? Вздохну в с улыбкаю печальный старик в ответ. Любезный сын, уж я забыл очизный дальный угрюмый край, природный фин, в долинах, нам одним известных, гоняя стадо сел окрестных. Веспечной юности я знал, одни тремучие дубравы, ручи, пещеры наших скал, до дикой бедности забавы. Но жить в отрадной тишине дано недолго было мне. Тогда, близ нашего селения, как милый цвет уединения, жила Наина. Миш под рук, она гремела красотой. Однажды утренней порой, свои стадо на темный лук я гнал, волынку надувая. Передавной шумил поток. Одна, красавицам ладая, на берегу плевал венок. Меня влекла моя судьба. Ах, Витясь, то была Наина. Я к ней, и пламени роковой, задержский взор мне был наградой, и я любовь узнал душой, с ее небесной отрадой, с ее мучительной тоской. Умчалась года половина. Я с трепетом открылся ей, сказал, люблю тебя, Наина. Но робкой горести моей Наина с гордостью немало. Лишь прелести свои любя и равнодушно отвечала. Постук, я не люблю тебя. И все мне дико, мрачно стало. Родная куща тень дубров, веселый игр и постухов, ничто таски не утешала. Вуныния сердце сок ловяло, и наконец задумал я оставить финские поля. Морей неверные пучины с дружиной братской переплыть и Бранной славой заслужить внимания гордая Наины. Я вызвал смелых рыбаков искать опасности и злата. Впервые тихий край отцов услышал Бранный звук булата и шум немирных челноков. Я вдаль уплыл, надежды полные, с толпой бесстрашных земляков. Мы десять лет снега и волны богрили кровью врагов. Малва не слась, цари чужбины страшились дерзости моей. Их горделивые дружины бежали северных мячей. Мы весело, мы грозно бились, делили дани и дары, и с побежденными садились за дружелюбные перы. Но сердце, полная Наиной, под шумом битвы и перов, томилась тайную кручины, искала финских берегов. Пора домой, — сказал я, други. Повесим праздные кольчуги, под сенью хижины родной. Сказал и весла зашумели. И страх, оставя за собой, взалив очизной дорогой, мы с гордой радостью влетели. Сбылись давнишние мечты, сбылись опылки и желания, минуты сладкого свидания и для меня блеснуло ты. К ногам красавицы надменный принёс я меч окровавленный. Кораллы, злата и жемчук, при дне страсти упоённый, безмолвным роем окружённый её зависливых подруг, стоял я плеником послушным. Но дева скрылась от меня, примолве с видом равнодушным. Герой, я не люблю тебя. К чему рассказывать мой сын, чего пересказать нет силы? Ах, и теперь один, один душой уснув в дверях могилы, я помню горесть, и порой, как о минувшем мысли родиться, по бороде моей седой слезать тяжёлая катится. Но слушай, вроде не моей, между пустынных рыбарей наука дивная таится. Под кровом вечной тишины, среди лесов, в глуши далёкой, живут седы и колдуны. К предметам, к предметам мудрости высокой, все мысли их устремлены. Всё слышит голос их ужасный, что было и что будет вновь, и грозные воли их подласны, и гроб, и самая любовь. И я, любви искатель жадный, решился в грусти безотрадной наину чарами привлечь, и в гордом сердце девы хладные любовь волшебствами зажечь. Спешил в объятия свободы, в уединённый мрак лесов, и там в ученье колдунов провёл невидимые годы. Настал давно желанный миг, и тайну страшную природы я светлой мыслью постиг. Узнал я силу заклинания, венец любви, венец желания, теперь наина ты моя, победа наша, думал я. Но в самом деле победитель был рок, упорный мой гонитель. В мечтах надежды молодой, в восторге пылково желание, творю поспешно заклинание, зову духов, и в тьме лесной стрела промчалась громовая. Волшебный вихрь поднял вой, земля вздрогнула под ногой, и вдруг сидит передо мной. Старушка ряхлая, седая, глазами в палами сверкая с горбом, стресучий головой, печальный ветх из-текартина. Ах, видишь, то была наина. Я ужаснулся и молчал. Глазами страшный призрак мерил, в сомнении всё ещё не верил, и вдруг заплакал, закричал. Возможно ли, ах, наина, ты или наина, где твоя краса? Скажи, уже ли небеса тебе так страшно изменили? Скажи, давно ли, оставе свет, расстался я с душой и с милой? Давно ли? Ровно сорок лет, был девый роковой ответ. Сегодня семьдесят мне била. Что делать, мне пищит она. Толпой годы пролетели. Прошла моя твоя весна, мы оба постареть успели. Но, друг, послушай, не беда, не верные младости утрата. Конечно, я теперь седа, немножко, может быть, горбата. Не то, что в старину была, не так жива, не так мила, зато прибавила болтунья, открою тайну. Я колдуня. И было в самом деле так. Ни мой, недвижно перед нею я совершенно и был дурак со всей премудростью моей. Но вот ужасно, колдовство вполне свершилось по несчастью. Мое вседое божество ко мне пылало новой страстью. Скривив улыбкой страшный рот, могильным голосом рот, бормочет мне любви и признание. Вобрази мое страдание! Я трепетал по тупе взор. Она сквозь кашель продолжала тяжелый страстный разговор. Так, сердце я теперь узнала. Я вижу верный друг. Оно для нежной страсти рождено. Проснулись чувства. Я сгораю. Томлюсь желаниями любви. Приди в объятия мои. О милый, милый, умираю. И между тем она, Руслан, мигала тонными глазами. И между тем за мой кафтан держалась тощими руками. И между тем я обмирал от ужаса зажмурен очи. И вдруг терпеть не стало мочи. Я с криком вырвался, бежал. Она во след. О, недостойный, ты возмутил мой век. Спокойный, невинный девый, ясный дни. Добился ты, любви, наины. И призираешь. Вот мужчины. Измены дышат все они. Увы, сама себя вини. Он обольстил меня несчастно. Я отдалась любовь страстной. Изменник, изверг, опозор. Не трепи, но трепищи, девичий вор. Так мы расстались. С этих пор живу в моем уединении с разочарованной душой. И в мире старце утешения, природа, мудрость и покой. Уже зовет меня могила, но чувства прежние свои еще старушка не забыла. И пламя позданная любви с досадой в зло бы превратила. Душой черной зло, любя, любя, колдуния старая, конечно, возненавидит и тебя, но горе на земле не вечно. Наш витязь с жадностью внимал, рассказы старца. Ясный очи, дремода легкой не смыкал, и тихого полета ночи в глубокой думе не слыхал. Но день блестает лучезарный, со вздохом витязь благодарный, объемлет старца колдуна. Душа надежды полна, выходит вон. Ногами стиснул, руслан, заржавшего коня, вседли отправился, присвиснул. Отец мой, не оставь меня, и скачет по пустому лугу. Седой мудрец, молодому другу, кричит во след. Счастливый путь, прости, люби свою супругу, советов старца, не забудь. Конец песни первой из паямой Руслан и Людмила. Звукозапись сделана Foreign Girl, West Country Великобритания. Песнь вторая, паяма Руслан и Людмила и собрание сочинения Александра Сергеевича Пушкина в 10 томах, том третий. Это звукозапись сделана для сайта LibriVox. Все звукозаписи LibriVox являются общественным достоянием. Для более подробной информации или регистрации в качестве волонтера, пожалуйста посетите website LibriVox.org. Звукозапись сделана Foreign Girl. Паяма Руслан и Людмила, паяма Александра Сергеевича Пушкина и собрание сочинений в 10 томах, том третий. Песнь вторая. Песнь вторая. В сопернике в искусстве брани, не знайте миром между собой. Несите мрачной слави Дани и упевайтеся враждой. Пусть мир пред вами цепенеет, девясь и грозным торжеством. Никто о вас не пожалеет, никто не помешает вам. Соперники другого рода, вы, рыцарей парнастских гор, старайтесь не смешить народу, не скромным шумом ваших сор. Бронитесь только осторожно. Но вы, соперники в любви, живите дружно, если можно. Поверьте мне, друзья мои, кому судьбой у непременной девичья сердце суждено, тот будет мил на зло вселенной. Сердиться глупо и грешно. Когда рогдай неукратимый, глухим предчувствием томимый, оставя спутников своих, пустился в край уединенный и ехал межпустынь лесных в глубоку думу погруженной. Злой дух тревожил и смущал его таскующую душу. И видись, пасмурный шептал, убью, преградой все разрушу. Руслан, узнаешь ты меня, теперь-то девица поплачет. И вдруг, поворотив коня, во весь опор назад он скачет. В то время доблестный фарлав все утро сладко продремав, укрывшись от лучей полдневных урчейка наедине для подкрепления сил душевных, обедал в мирной тишине. Как вдруг он видит, кто-то в поле, как бурем читься на коне. И времени не тратя боли, фарлав покинув свой обед, копье, кольчугу, шлем, перчатки, скачил в седло и без оглядки летит, а тот за ним бослед. Остановись, беглец, пещественный, кричит фарлаву неизвестный, призренный, дай себя догнать, дай голову с тебя сорвать. Фарлав, узнавший голос рогдая, со страха скорчись обмирал, и верной смерти ожидая, коня еще быстрее гнал. Так точно зает старопливый, прижавший уши боизлива, покоечком полем, сквозь леса с качками мчиться от обса. На месте славного побега весной растопленного снега потоки мутные текли и рыли влажно грудь земли. Корву примчался конь ретивый, взмахнул хвостом и белый грибой, бразды стальные закусил и через ров перескачил, но робкий всадник вверх ногами свалился тяжко в грязный ров, землей не взвидел с небесами и смерть принять уж был готов. Рогдая к оврагу подлетает, жестокий меч уж занесен, погиб не трус, умри и вещает, вдруг узнает фарлава он. Глядит и руки опустились, досада из умления гнев его чертах изобразились, скрыпя зубами, анимеев, герой, споникший угловою, скорее отъехав оторба, бесился, но едва едва сам не смеялся над собой. Тогда он встретил подгоро и старушечку чуть-чуть живую, горбатую, совсем седую, она дорожную клекой ему на север указала. Ты там найдешь его, сказала. Рогдая весельем закипел и к верной смерти полетел. А наш фарлав в оврагу остался, дохнуть не смея, про себя он лежит думал, жив ли я, куда соперник злой одевался. Вдруг слышит прямо над собой старухи голос гробовой, встань молодец, все тихо в поле, ты никого не встретишь более, я привела тебе коня, вставай, послушайся меня. Смущенный видесь поневоле ползком оставил грязный ров, окрестность робка озира и вздохнул и молвила живая, ну слава Богу, я старов, поверь старуха продолжала, Людмила мудренос искать, она далека забежала, не нам с тобой ее достать, опасно разъезжать по свету, ты права будешь сам не рад, последуй моему совету, ступайте хохонько назад, под Киевом в уязнении, в своем наследственном селении, останься лучше беззабот, от нас Людмила не уйдет. Сказав исчезла, в нетерпение благоразумный наш герой тот час отправился домой, сердечно позабыв о славе и даже о княжне молодой, и шум малейшей под убраве полет синица и робот фод, его бросали в жар и в пот. Между тем Руслан далеком чится, вглуши лесов, вглуши полей, привычной думою стремиться к Людмиле, радости своей, и говорит, найду ли друга, где ты, душа и моей супруга, увижу ли я твой светлый взор, услышу нежный разговор, или суждено, чтобы вчера дея этой вечной пленнице была, и скорбный девую старея в темнице мрачное цвела, или соперник, где разновенный придет, нет-нет, мой друг бесценный, еще прям не мой верный меч, еще глава не пала с плеч, однажды темную порою, палькам нем берегом крутым, наш Витя съехал над рекою, все утихало. Вдруг за ним стрелы мгновенное жужжание, кольчуги звон, и крик, и ржание, и топ от пополя глухой. Стой, грянул голос громовой, он оглянулся в поле чистом, подняв копье, летит со свистом свирепый всадник, и грозой помчался князь ему навстречу. Ага, догнал тебя, постой, кричит наездник удалой, готов все друг на смертную сечу, теперь ложись сред здешних мест, и отам ищи своих невест. Руслам вспылал, вздрогнул от гнева, он узнает сей буйный глаз. Друзья мои, а наша дева, оставим Витязей на час. А них, опять я вспомню вскоре. А то давно пора бы мне подумать о молодой княжне и об ужасном Черноморе. Моей причудливой мечты на персник иногда нескромный, я рассказал, как ночью темной людьми ленежной красоты от воспаленного Руслана сокрылись друг среди тумана. Несчастная, когда злодей рукою мощную своей тебя сорвав с постели брачной взвелся, как вихрь каблокам, сквозь тяжкий дым и воздух мрачный, и вдруг умчал к своим горам, ты чувство и памяти лишилось, и в страшном замке колдуна безмолвно трепет на бледна в одном главе не очутилось. С порогой хижины моей так и видел я сред летних дней, когда за курицей трусливый султан-гурятника с песивой петух мой подвор убежал, и сладострастными крылами уже по-другу обнимал. Над ними хитрыми кругами цеплят селение старый вор, прияв губительные меры, носился, плавал коршунсерый, и пал как молния на двор. Взвелся, лети. В когтях ужасных, во тьму расселен безопасных, уносит бедную злодей. Напрасно горестью своей ихладным страхом пораженной зовет любовницу петух, он видит лишь летучий пух, летучим ветром, занесенный. До утра юная княжна лежала тягостным забенем, как будто страшным сновидением объята. Наконец она очнулась, пламенным волнением и смутным ужасом полна. Душой летит за наслаждением, кого-то ищет с упоением, где ж милый шепчет, где супруг, зовет и помертвело вдруг. Плядит с боязнию вокруг, Людмила, где твоя светлится, лежит несчастная девица среди подушек пуховых под горды сенью балдахина, завес и пышная перина в кистях, в узорах дорогих, повсюду ткани порчевые, играют яхн ты как жар. Кругом курильницы золотые, подъемлют ароматный пар. Довольно, благо мне не надо описывать волшебный дом. Уже давно шехерозада меня предупредила в том, но светлый терем не от рада, когда не видим друга в нем. Три девы красоты чудесные, в одежде легкой и прелестной, княжнее явились, подошли и поклонились до земли. Тогда неслышными шагами одна поближе подошла, княжде воздушными перстами золотую косу заплела, с искусством в наши дни не новым, и обвела венцом перловым окружность сплетного чела. За ней, скромно взор, склоняя, потом приближилась другая. Лазурный, пышный сарафан одел людьмилый стройный стан. Покрылись кудри золотые, игрудь и плечи молодые, фатой прозрачный как туман. Покров завистливый лобзайт, красы достойные небес. И обувь легкая сжимает, две ножки, чудо и чудес. Княжне последняя девица жемчужный поис подает. Миш тем незримая певица веселая песня ей поет. Увы, не камни, а жрелье. Ни сарафан, ни первый ряд, ни песни, листья и веселья ее души не веселят. Напрасно зеркало рисует, ее красы, ее наряд. По тупе неподвижный взгляд она молчит, она таскует. Теко и правду возлюбя на темном сердце дне читали. Конечно, знают про себя, что если женщина в печали, сквозь слез, украдкой как-нибудь, на зло привычки и рассудку забудет в зеркало взглянуть, то грустно ей уж не на шутку. Но вот Людмила вновь одна. Не зная, что начать она, как ну решёт читом, подходит и взор ее печально бродит в пространстве пасмурной доли. Все мертво. Снежные равнины, коврами яркими легли, стоят у грюмых гор вершины в однообразной белезне и дремлюют в вечной тишине. Кругом не видно дымной кровли, не видно путника в снегах, и звонкий рок веселой ловле в пустынных нетрубит горах, лишь изредка с унылым свистом бунтует вихрь в поле чистом, и на краю седых небес скачает обнаженный лес. В слезах отчаяния Людмила от ужаса лицо закрыла, увы, что ждёт её теперь? Бежит в серебряную дверь, она с музыкой отворилась, и наша дева очутилась в саду. Пленительный предел, прекраснее садов армиды и тех, которыми владел царь Саламон и князь Тавриды. При днею зыблются шумят великолепные дубровы, олей, пальм и лес лавровый, и благовонных миртов ряд, и кедров гордые вершины, и золотые апельсины зерцалым вод отражены. При горке рощи и долины весны огнём оживлены, с прохладой вьётся ветер майский, среди очарованных полей и свищет славей китайские во мраке трепетных ветвей. Летят алмазные фонтаны с весёлым шумом к облакам. Под ними блещут истуканы, и мниться живы, Фидий сам питомит с фебой и поладой, любуюсь ими, наконец, свой очарованный резец из рук бы выронился до сады. Дробясь омраморной преградой, жемчужной огненной дугой валяться плещут водопады, и ручейки в тени лесной чуть-чуть вьются сонной волной. Приют покоя и прохлады, сквозь вечную зелень здесь и там мелькают светлые беседки. Повсюду роз живые ветки цветут и дышат по тропам. Но безутешная Людмила идёт и не глядит. Волшебство роскошь ей постыло, ей грустен негий светлый вид. Куда сама не зная бродит волшебный сад кругом обходит свободу горьким дав слезам, и взор имрачный возводит к неуболимым небесам. Вдруг осветился взор прекрасный, кустам она прижала перст, казалась умысел ужасный, рождался. Страшный путь отверст, высокий мостик над потоком, при дне висит на двух скалах, вуны не тяжком и глубоком она подходит, и в слезах, на воды шумные взглянуло, ударила рыдая в грудь, в волнах решила утонуть, однако вода не прыгнула и далее продолжала путь. Моя прекрасная Людмила по солнцу бегая с утра устала, слёзы осушила, в душе подумала пора. На травку села, оглянулась, и вдруг над нею сеньшатра шумя с прохладой развернулась. Обед роскошный перед ней, прибор из яркого кристалла и в тишине из оветвей не зрима арфаза играла. Девица, пленная княжина, но втайне думает она, вдали от милого в неволе, зачем мне жить на свете боли? О ты, чья гибельная страсть меня терзает или леет, мне не страшна злодея власти, Людмила умирить умеет, не нужно мне твоих шатров, ни скучных песен, ни перов, не стану есть, не буду слушать, умру сред твоих садов, подумала и стала кушать. Княжна встает, и в миг шатер, и пышный роскошь и прибор, и звуки арфы, все пропало. По-прежнему все тихо стало. Людмила вновь одна в садах, скитается из рощи в рощи. Между тем в лазурных небесах плывет лына, царица нощи, находит мгла со всех сторон и тихо на холмах почива. Княжну невольно клонит сон, и вдруг неведомая сила, нежней чем вешний ветерок, ее на воздух поднимает, несет по воздуху в черток, и осторожно опускает сквозь фемиам, вечерних рос на ложе грусти, ложе слез. Три девы в миг опять явились, и в круг нее засуетились, чтобы на ночь пышный снять убор. Но их унылый, смутный взор и принужденное молчание являли в тайне сострадания и немощной судьбам укор. Но поспешим, рукой их нежной, раздета сонная, княжна. Прелестна прелестью небрежной в одной сорочке белоснежной ложится почевать она. Со вздохом девы поклонились, скорее как можно удалились, и тихо притворили дверь. Что ж наша пленница теперь? Дрожит, как лист, дохнуть не смеет, хладеет перси, взор темнеет, мгновенный сон от глаз бежит, не спит, удвоила внимание, недвижно в темноту глядит, всё мрачно, мёртвое молчание. Лишь сердце слышит трепетание, и мница шепчет тишина, идут, идут к её постели, в подушке прячется княжна, и вдруг, о страх, и в самом деле раздался шум, а за рена мгновенным блеском тьма ночная, мгновенная дверь отворена, без молв на города выступая, ногими саблями сверкая, арапов длинный ряд идёт, попарно, чинно, сколь возможно, и на подушках осторожно седую бороду несёт, и входит в сважностью за нею, подъяв величестве на шею, горбатый карлик из дверей. Его-то голове обритый, высоким колпаком покрытый, принадлежала борода. Уж он приближился. Тогда княжна с постели соскочила, седово Карлу за колпак рукой быстро ухватила, дрожащий занесла кулак, и в страхе завяжала так, что всех арапов оглушила, трепеща скорчился бедняк, княжна испуганная бледнее, зажавший уши поскорее хотел бежать, но в бороде запутался, упал и бьётся, встает, упал, в такой беде арапов чёрный роя метётся, шумят, толкаются, бегут, хватает колдунава хапку, и вон распутывает несут, оставив людьми лешапку. Но что-то добрый вид из наш, вы помнили нежданную встречу? Бери свой быстрый карандаш, шрисуя орловский ночь и сечу. При свете трепетном луны сразились в витизе жестока. В сердцахе к небу стеснены, у шкопья брошенные далёко, уже мечи раздроблены, кольчуги кровью покрыты, щиты трещат в куски разбиты. Они схватились на конях, взрывая к небу чёрный прах, под ними борзы коней бьются, борцы недвижно сплетены, друг друга стиснув остаются, как бы к седлу приквождены. Их члены злобы сведены, переплились и костенеют, по жилам быстрый огонь бежит, на вражи грудь и грудь дрожит, и вот колеблются, слабеют, кому-то пасть. Вдруг витизь мой, вскипев железную рукой с седла, наездников срывает, подъемлет, держит над собой, и в волны сберега бросает, погиб, негрозно восклицает, умри, зависник, злобный мой. Ты догадался мой читатель, с кем бился, доблестный Руслан, то был кровавых битв, искатель, рогда и надежда Киевлян, людмилый мрачный обожатель. Он вдоль Днепровских берегов искал соперника следов, нашел настик, но прежняя сила питомцу битвы изменила, и Руси древний удалец в пустыне свой нашел конец. И слышно было, что рогдая, тех вот Русалка молодая, на хладной персе приняла, и жадно витизел обзая на дно со смехом увлекла, и долго после ночи темные, бродя блестихих берегов, богатыря призрак огромный, пугал пустынных рыбаков. Конец песни второй из поэмы Руслан и Людмила. Звукозапись сделана «Foreign Girl», Весткантрии, Великобритания. Песнь третья, поэма Руслан и Людмила из собрания сочинений Александра Сергеевича Пушкина в десяти томах, в том третий. Это звукозапись сделана для сайта LibriVox. Все звукозаписи LibriVox являются общественным достоянием. Для более полной информации или регистрации в качестве волонтёра, пожалуйста, посетите веб-сайт LibriVox.org. Звукозапись сделана «Foreign Girl». Поэма Русланы Людмила, поэма Александра Сергеевича Пушкина из собрания сочинений в десяти томах, в том третий. Песня третья. Напрасно вы в тени таились для мирных счастливых друзей стихи мои. Вы не сокрылись от гневных зависти отчей. Уж бледный критик ей в услугу вопрос мне сделала роковой. Зачем Русланову подругу, как бы нас смех ее супругу, зову идивой и княжной? Ты видишь, добрый мой читатель, тут злобы черную печать. Скажи, Зоил, скажи, предатель, ну как и что мне отвечать. Краснее несчастный бог с тобою. Краснее я спорить не хочу. Довольный тем, что прав душою, в смиренной кротости молчу. Но ты поймешь меня, Климена, потупишь томные глаза. Ты жертва скучного гемена. Я вижу. Тайная слеза пойдет на стих мой, сердце внятный. Ты покраснела, взор погас. Вздохнула молча. Встох понятный. Ревнивец. Бойся. Близок час. Амур с досадой, своим равный, вступили в смелый заговор. И для главы твоей бесславной, готов уж пстительный убор. Уж утро хладное сияло, на теме неполночных кор. Но в дивном замке все молчало. В досаде скрытый черномор без шапки в утреннем халате зевал сердита на кровати. Вокруг броды его седой рабы толпылись молчаливы, и нежно гребенько стеной расчесывал ее из вивы. Меж тем для пользы и красы до бесконечной усы лезлись восточные ароматы, и кудри хитро явились. Как вдруг, откуда не возьмись, в окно влетает змеи крылаты. Гремя железной чешуей он в кольце быстро и согнулся, и вдруг наин и обернулся предизумленную толпой. Приветствую тебя, сказала собрат издавна чтимый мной. До селья черномор изнала одной громкой умолвой, но тайный рок соединяет теперь нас общей враждой. Тебе опасность угрожает, нависла туча над тобой, и голос оскорбленной чести меня к отмщению зовет. Со взором полным хитрой лести ей Карла руку подает, вещая «Дивная наина, мне драгоценен твой союз! Мы посрамим коварство финно, но мрачных козни не боюсь. Противник слабый мне не страшен. Узнай чудесной жребей мой. Сей благодатной бородой недаром черномор украшен. До коль в лосов ее седых враждебный меч не перерубит. Никто из витизей лихих, никто из смертных не погубит. Малейших замыслов моих. Моей у будет век Людмила. Руслан же гробу обречен. И мрачна ведьма повторила. Погибнет он, погибнет он. Потом три раза прошепела, три раза топнула ногой и черным змеем улетела. Блистая в резе порчевой, колдун, колдунией ободренный, развеселясь, решился вновь нести к ногам девицепленные усы, покорность и любовь. Разряжен Карлик бородатый. Опять идет в ее палаты. Проходит длинный комнатряд. Книжны в них нет. Он дали в сад. Лавровый лес, крешетки садов вдоль озеров. Вкруг водопада, под мостики в беседке нет. Книжна ушла, пропала след. Кто выразит его смущение? И рев и трепет и ступление. С досады дня не взвидел он. Раздался Карлы дикий стон. Сюда, невольники, бегите сюда. Надеюсь я на вас. Сейчас Людмилу мне сыщите. Скорее, слышатель, сейчас. Не то шутите вы со мной, всех удавлю вас бродою. Читатель, расскажу тебе, куда красавец одевалась. Всю ночь она своей судьбе в слезах дивилась и смеялась. Ее пугала брода, но черноморушь был известен, и был смешен, а никогда со смехом ужас не совместен. На встречу утренним лучам постель оставила Людмила, и взор невольный обратила к высоким чистым зеркалам. Невольно кудри золотые и слелейных плечи приподняла, невольно волосы густые и рукой небрежно изоплела. Свои вчерашние наряды нечаянно в углу нашла, вздохнув, оделась и досады тихонько плакать начала. Однако сверного стекла, вздыхая, не сводила взора. Девицы пришла на ум в волнении своих равных дум примерить шапку черномора. Все тихо, никого здесь нет, никто на девушку не взглянет, а девушке в 17 лет какая шапка не пристанет. Редицы никогда не лень. Людмила шапкой завертела, наброви прямо на бекрень и задом наперед на дело. И что ж, о чудо старых дней Людмила в зеркале пропала, перевернула, перед ней Людмила прежнее предстала. Назад на дело снова нет, сняла и в зеркале. Прекрасно, добро, колдун, добро мой свет, теперь мне здесь уже безопасно, теперь избавлюсь от хлопот. И шапку старого злодея, княжна от радости краснее, надела задом наперед. Но возвращаемся к герои. Не стыдно ли заниматься нам так долго шапкой, бородой, Руслана поруча судьбам? Свершив с рогдаем бой жестокий, проехал он дремучий лес. При днем открылся долл широкий приблески утренних небес. Трепещет видеться по неволе, он видит старые битвы поля, вдали все пусто, здесь и там желтеет кости, по холмам разбросаны колчаны, латы, где с бруя, где заржавый щит, в костях руки здесь меч лежит. Травой образ там шлем косматы, и старый череп тлеет в нем. Бокодерятом остров целый, с его поверженным конем лежит недвижный копья, стрелый в сыру землю вонзины, и мирный плющих оббивает. Ничто безмолвной тишины, пустыни сейни возмущает, и солнце с ясной вшены, долину смерти озаряет. Со вздохом битесь в круг себя взирает грустными очами. О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями, чей борзый конь тебя топтал в последний час кровавой битвы? Кто на тебе со славой пал, чьи не обослышала молитвы? Зачем же поле смолклоты и просло травой забвения? Времен от вечной темноты, быть может, нет и мне спасения. Быть может, на холме немом поставят тихий гро брусланов, и струны громкие баянов не будут говорить о нем. Но вскоре вспомнил витязьмой, что добрый меч к герою нужен, и даже панцирь, а герой с последней битвы безоружен, обходит поле он вокруг. В кустах, среди костей забвенных, в громаде тлеющих кольчук, мечей и шлемов раздробленных, себе доспехов ищет он. Проснулись гул и степь немая, поднялся в поле треский звон, он поднял щит, не выбирая, нашел и шлем, и звон кирок, но лишь меча с искать не мог. Долину брони обижаю, он видит множество мечей, но все легкие, да слишком малые, а князь красавец был невялый, не то, что видишь наших дней. Чтобы чем-нибудь играть от скуки, копье стальное взял он в руки, кольчугу он надел на грудь, и далее опустился в путь. Уж побледнел закат румяный, надусыпленную землей, дымятся синий туман и всходит месяц солотой, померкла степь, тропой темной, задумчив едет наш услан и видит. Сквозночной туман вдали чернеет холм огромный, и что-то страшное храпит. Он ближе к холму, ближе, слышит, чудесный холм как будто дышит, Руслан внимает и глядит, безтрепетно, спокойным духом. Но шевеля пугливым ухом конь упирается, дрожит, трясет упрямой головою, и гри водыбом поднялась. Вдруг холм безоблачной луноев в тумане бледно, а зарясь яснеет, смотрит храбрый князь, и чудо видит перед собой. Найду ли краски или слова? Пред ним живая голова, огромный очесном объяты, храпит, качаешь лемпернаты и перья в темной высоте, как тени ходят, развиваясь. В своей ужасной красоте, над мрачной степью возвышаясь, без молвеем окружена пустыни, сторож безыманной. Руслану предстоит она, громадой, крозной и туманной. В недумении хочет он таинственный разрушитсяон. Вблизи, осматривая диво, объехал голову кругом и стал предносом молчалива. Щекоть, дно с трекопием и сморщись, голова зевнула, глаза открыла и чихнула, поднялся вихрь, степь дрогнула, взвелася пыль, среснит с усов, с бровей слетела стая сов, проснулись рощи молчаливы, чихнула эха, конь ретивый заржал, запрыгал, отлетел, едва сам Витяся усидел, и слет раздался голос шумный. Куда ты, Витясь неразумный, ступай назад, я не шучу, как раз на халопроглачу. Руслан с презрением оглянулся, браздами удержал коня и с гордым видом усмехнулся. Чего ты хочешь от меня? Нахмурить голова вскричала. Вот гости мне судьба послала, послушай, убирайся прочь, я спать хочу, теперь уж ночь, прощай. Но, Витясь знаменитый, услыша грубые слова, воскликнул с важностью сердитой. Молчи, пустая голова, слыхал я истину бывало, хоть лоб широк, да мозг умала. Я еду-еду не свещу, а как на еду не спущу. Тогда от ярости не мея, стесненной злобой пламенея надулась голова, как жар кровавый очи засверкали, на пень есть губы задрожали, из уст ушей поднялся пар, и вдруг она, что было мощей, навстречу князю стала дуть. Напрасный конь зажмурил очи, склонив главу на ту же грудь, сквозь вихрь, дождь и сумра к ночи, неверный продолжает путь. Объятый страхом, ослеплённый, он пчится вновь из неможённой долечи в поле отдохнуть. Вновь обратиться, Витясь хочет, вновь отражён, надежда нет, а голова ему во след, как сумасшедшая хохочет, гремит, ай, Витясь, ай, герой, куда ты, тише, тише, стой! Эй, Витясь, шею сломишь даром, не трусь наездник, и меня порадую хоть одним ударом, пока не заморил коня. И между тем, она героя дразнила страшным языком. Руслан, досаду в сердце кровя, грозит ей молча копием, трясёт его рукой свободной, и, задрожав булад холодной, вонзился в дерзостный язык. И кровь, избешенного зева, рекою побежала в миг. От удивления, боли, гнева, в минуту дерзостей лишась, гна князя голова глядела. Железа грызла и бледнела, в спокойном духе горячаясь. Так иногда, среди нашей сцены, плохой питомец мельпомены, внезапным свистом оглушён, уж ничего не видит он, бледнеет, ролью забывает, дрожит, поникнув головой, и, заикаясь, умолкает перед нас смешливой толпой. Счастливым пользуясь мгновением, кобятой голове смущением, как ястреб-боготыр летит, с подъятой грозной десницей, и в щек утяжкой рукавицей с размаха голову разит. И степь ударом огласилась, кругом расистая трава, кровавой пеной обогрилась, и зашатавшись голова, перевернулась, покатилась, и шлем чугунной застучал, тогда на месте опустелом меч в богатырский засверкал. Нашвидись трепетевеселом его схватил, и к голове по окровавливной траве бежит с намерением жестоким, ей нос и уши обрубить. Уже Руслан готов разить, уже смахнул мечом широким, вдруг изумлённый в нем летон главы молящий жалкий стон, и тихо меч он опускает, в нём гнев с верепой умирает, и мщенье бурное падёт, в душе молением усмирённый, так надоли не тает лёд, лучом полудня поражённый. Ты вразумил меня, герой, со вздохом голова сказала, твоя десница доказала, что я виновен пред тобой, отныне я тебе послушан, но, видись, будь великодушен, достоин плачешь ребей мой, и я был видись удалой. В кровавых битвах супостата себе я равного не зрел, счастлив, когда бы не имел соперником меньшего брата. Коварный, злобный черномор, ты, ты всех бед моих виною, семейство нашего позор, рождённый Карлой с братой, мой дивный рост от юных дней не мог он без досада видеть, и стал зато в душе своей меня жестокий ненавидеть. Я был всегда немного прост, хотя высок, осень несчастный, имея самый глупый рост, умён как без, и зол ужасно, при том же, зная, к моей беде в его чудесной бороде таится сила роковая. И всё на свете призирая, до коли борода цела, изменник не страшится зла. Вот он однажды с видом дружбы, послушай, хитро мне сказал, не откажись от важной службы. Я в чёрных книгах отыскал, что за восточными горами, на тихих моря берегах, в углухом подвале под замками хранится меч. И что же страх? Я разобрал в отьме волшебный, что волею судьбы и враждебный, сей меч известен будет нам. Что нас он обоих погубит, мне бороду мою отрубит тебе главу. Суди же сам, сколь важно нам приобретение сего создания злых духов. Ну что же, где тут затруднение, сказал я Карли, я готов. И дух, хоть за пределы света, и сосну на плечо взвалил, а на другое для совета злодей брата посадил. Пустился в дальнюю дорогу, шагал, шагал, и слава Богу, как бы пророчеству на зло всю счастливо сначала шло. За отдалёнными горами шнашли мы роковой подвал. Я разметал его руками и потаённый меч достал. Но нет, судьба того хотела, между нами ссора закипела. И было, признаюсь, о чём вопрос, кому владеть мечом. Я спорил, Карла горчился, бронились долго, наконец уловку выдумал хитрец. Притих и так будто бы смягчился. Оставим бесполезный спор, сказал мне важно Черномор. Мы тем союз наш обеславим. Рассудок в мире жить велит. Судьбе решить мы предоставим, кому все меч принадлежит. К земле преникнем ухом оба, чего не выдумает злоба. И кто услышит первый звон, то ты владеем мечом до гроба. Сказал и лёг на землю он. Я с дуру также растянулся, лежу, не слышу ничего, смекая, обману его. Но сам жестоко обманулся. Рладей в глубокой тишине, пристав на цыпочках ко мне, подкрался сзади, размахнулся, как вихрь свистнул острый меч, и прежде чем я оглянулся, уж голова слетела с плеч. И сверхъестественная сила в ней в жизни дух остановила. Мой остав тернеем оброс вдали в стране людьми забвенный, и слел мой прах непогребенный. Но злобный Карла перенёс меня всей краю Единенный, где вечно должен был стереть тобой сегодня взятый меч. О, Витясь, ты храним судьбою, возьми его и Бог с тобою. Быть может на своём пути ты, Карлуча Родеев, встретишь? Ах, если ты его заметишь, коварство, злобие, отомсти. И, наконец, я счастлив буду, спокойно мир оставлю всей, и в благодарности моей твою пощечину забуду. Конец песни Третий, Паэмэ, Руслан и Людмила Александра Сергеевича Пушкина. Звукозапись сделана Foreign Girl, Великобритания. Песень четвёртая, Паэмэ, Руслан и Людмила из собрания сочинений в десяти томах, том третий. Эта звукозапись сделана для сайта LibriVox. Все звукозаписи LibriVox являются общественным достоянием. Для более подробной информации или регистрации в качестве волонтёра, пожалуйста, посидите веб-сайт LibriVox.org. Звукозапись сделана Гузель Богоудиновой, Паэмэ, Руслан и Людмила, Паэмэ Александр Сергеевича Пушкина из собрания сочинений в десяти томах, том третий. Песнь четвёртая. Я каждый день восстав от сна, благодарю сердечно Бога за то, что в наше времена волшебников не так уж много. К тому же честь и слава им женить бы наши безопасны. Их замыслы не так ужасны мужьям, девицам молодым. Но есть волшебники другие, которых ненавижу я. Улыбка, очи голубые и голос милый. О, друзья, не верьте им, они лукавы. Страшитесь, подражаю мне, их упоительные отравы и почевайте в тишине. Поэзии чудесный гений, певецстоинственных видений, любви, мечтаний и чертей. Могил и рая верный житель, и музы ветреной моей на персник, пестун и хранитель. Прости мне, северный Орфей, что в повести моей забавной, теперь во след тебе лечу, и Лиру, музы, свои нравные, волжи, прелестные облечу. Друзья мои, вы все слыхали, как бессу в древние дни злодей предал сперва себя спечали, а там и души дочерей, как после щедрым подаянием, молитвой, веры и постом, и непритворным покаянием снескал заступников святом, как умер он и как заснули его двенадцать дочерей, и нас пленили, ужаснули картиной тайных сих ночей. Си чудесные видения, сей мрачный бесс, сей божий гнев, живые грешникам учения и прелесть непорочных дев. Мы с ними плакали, бродили вокруг зубчатых замка стен, и сердцем тронутым любили, их тихий сон, их тихий плен. Душой Вадиму призывали, и пробуждение зрели их, и часто и на кинь святых на гроб отцовский провожали. И что ж, возможно ли, нам солгали, но правду возвещули я. Молодой Радмир, направик югу, нетерпеливый бег коня, уж думал, пред закатом дня нагнать Руслану супругу. Но день богрянный вечерел. Напрасный видесь пред собою, в туманы дальние смотрел, все было пусто над рекою. Зари последний луч горел над ярко позлощенным бором. Наш видесь мимо черных скал тихонько проезжал, и взором на члега меж дерев искал. Он на долину выезжает, и видит. Замок на скалах, зубчат из тены возвышает, чернеют башни на углах, и дева по стене высокой, как море лебедь одинокий, идет заре освещена. И девой песня едва слышна, долины в тишине глубокой. Ложиться в поле мрак ночной, от волн поднялся ветер хладный. Уж поздно путник молодой, укройся в терем наш отродный. Здесь ночью нега и покой, о днем и шум и пирование. Приди на дружное призвание, приди, у путник молодой. У нас найдешь красавец рой, их нежные речи и лобзания. Приди на тайное призвание, приди, у путник молодой. Тебе мы с утренней зарей, наполним кубок на прощание. Приди на мирное призвание, приди, у путник молодой. Ложиться в поле мрак ночной, от волн поднялся ветер хладный. Уж поздно путник молодой, укройся в терем наш отродный. Она манит, она поет, и юный хан уж под стеною. Его встречают у ворот, девицы красные толпою. Пришумиласковых речей он окружен, с него не сводят, а не пленительных очей. Две девицы коня уводят, в чертоге входят хан молодой, за ним отшельниц милый рой. Одна снимает шлем крылатой, другая кованые латы, та меч берет, топыльный щит, одежда неги заменит, железные доспехи брани. Но прежде юношу ведут к великолепной русской бане. Уж волны дымные текут, в ее серебряные чаны, и брыжут хладные фонтаны, разослан роскошью ковер, на нем усталый хан ложится. Прозрачный паран над ним клубится, по тупе неги полный взор, прелестная, полунагия, в заботе нежный и немой, в круг хана девы молодые теснятся резвую толпой. Над рыцарем и ная машет, ведь твями молодых берез, и жар от них душистый пашет. Другая соком вешних роз, устало члены прохлаждают, и в ароматах потопляет темнокудрявые волосы. Восторгом видеться упоенный, уже забыл людь милый пленный, недавно милые красы, томится сладостным желанием, бродящий взор его блестит, и полный страстным ожиданием он тает сердцем, он горит. Но вот выходит он из баня, одетый в бархатные ткани, в кругу прилистных дев Радмир садится за богатый пир. Стихах высоких он может воспевать один, обеды греческих дружин, и звон, и пенучаж глубоких, милее, последам парни, мне славить лирую небрежной, и на готу в ночной тени, и поцелую любовь нежной. Луною замок озарен, я вижу терем отдаленный, где видеть стомный, воспаленный, вкушает одинокий сон. Его чело, его лониты мгновенным пламенем горят, его у стаполу открыты, лапзане тайные манят. Он страстно, медленно вздыхает, он видит их, и в пылком сне, по крови к сердцу прижимает. Но вот в глубокой тишине дверь отворилась, полуревниевый, скрипит под ножкой торопливой, и при серебряной луне мелькнула дева. Сны крылаты, сокройтесь, отлетите прочь, проснись, твоя настала ночь, проснись, дорок миг утраты. Она подходит, он лежит, и в сладострастной неги дремлет, по кровь его садра скользит, и жаркий пух чело объемлет. В молчане, где вы перед ним, стоит недвижно, бездыханно, как лицемерная Диана, предмилым пастарем своим. И вот она, на ложе хана, коленом опершись одним, вздохнув, лицо к нему склоняет, с тамлением, с трепетом живым, и сон счастливца прерывает, ламзаним страстным и немым. Но, другие, девственная Лира умолкла под моей рукой, слабеет робке голос мой, оставим юного Радмира. Не смею песни продолжать. Руслан нас должен занимать. Руслан, сей видесь беспремерный, в душе герой, любовник верный. Упорным боем утомлен, подбогатырской головою, он сладостный вкушает сон. Но вот уж раннюю зарею сияет тихий небосклон. Все ясно. Утры лучи гривой, головы космотой лоб слотит. Руслан встает и конь ретивый, у швитися стрелой мчит. И не бегут, желтеют нивы, с деревьев спадает дряхлый лист, в лесах осенний ветер свист певец пернаток заглушает. Тяжелый пасмурный туман, ноги и холмы обвивает, зима приближилась. Руслан свой путь отважно продолжает на дальний север. С каждым днем преграды новые встречает, то бьется он с боготерем, то с ведьмой, то с великаном, то лыной ночью видит он, как будто сквозь волшебный сон, окруженный седым туманом, русалки, тихо на ветвях, качаясь, видя земладого, с улыбкой хитры на устах манят, не говоря ни слова. Но тайным промыслом храним бесстрашный ветец невредим, в его душе желание дремлет, он их не видит и мне в немлет, одна Людмила всюду с ним. Но между тем никем не зрима от нападений колдуна волшебной шапкой ухранима, что делает моя княжна, моя прекрасная Людмила. Она безмолвна и уныла, одна гуляет по садам, а другим мыслят и вздыхает, или волю дав своим мечтам к родимым киевским полям, в забвении сердце улетает. Отца и братьев обнимают, подружек видит молодых и старых мамушек своих, забытый плен и разлучение, но вскоре бедная княжна своё теряет заблуждение и вновь уныла и одна. Робы влюбленного злодея и день и ночь сидеть не смея, между тем по замку, по садам, при лесной пленнице искали, метались, громко призывали, однако всё по пустякам. Людмила ими забавлялась, волшебных рощах иногда, без шапки вдруг она являлась и кликала «сюда, сюда» и все бросались к ней толпою, но в сторону, незримо вдруг, она не слышно истопою от хищных убегала рук. Везде всечасно замечали её минутные следы, то позлащённые плоды на шумных ветвях исчезали, то капли ключевой воды на лук из мятой упадали, тогда, наверное, в замке знали, что пьёт иль кушает княжна. На ветвях кедра ильберёзы, скрываясь по ночам, она минутного искала сна, но только проливала слёзы, звала супруга и покой, томилась грустью и зевотой, и редко, редко предзарёй, склонясь к одреву головой, дремала тонкую дремотой. Едва рядела ночью мгла, Людмила к водопаду шла, умыться, хладную струёю. Сам Карло утренней порою, однажды видел из палат, как под невидимой рукою, близкал и брызгал водопад. С своей обычной тоскою до новой ночи, здесь и там, она обродила по садам. Нередко под вечер слыхали её приятный голосок, нередко в рощах поднимали, илье её брошенный виног, или клачки персидской шали, или заплаканный платок. Жестокой страстью, уязвлённой, досадой, злобой, омрачённой, колдун решился, наконец, поймать Людмилу непременно. Так, лемно-сохромой кузнец, прияв супружеский венец, из рук прелестной цитереи, раскинулся её красам, открыв на смешливом богам киприды нежные затеи. Скучая, бедная княжна, в прохладим раморной беседке, сидела тихо близ окна, и сквозь колеблемые ветки смотрела на цветущий лук. Друг слышат, кличут, милый друг, и видят верного Руслана. Его черты, походка, стан, но бледен он, в очах туман, и на бедре живая рана, в ней сердце дрогнуло. Руслан, Руслан, он точно и стрелою к супругу пленец летит, в слезах трепеща говорит, Ты здесь, ты ранен, что с тобою? Уже достигла, обняла, О, ужас, призрак исчезает. Княжна в сетях, с её чела на землю шапка упадает. Хладея слышит грозный крик, Она моя, и в тот же миг зрит колдуна перед очами. Раздался девый жалкий стон, Пойдёт без чувств, и дивный сон объял несчастную крылами. Что будет с бедной книжной? О, страшный вид! Волшебник хилый, ласкает, Дерзостной рукой, молодые прелести Людмилы. Уже ли счастлив будет он? Чу! Друг раздался рогозвон, И кто-то Карлова звает. В смятенье бледночародей Надеву шапку надевает. Трубят опять, звучнее и звучней, И он летит к безвестной встрече, Закинув бороду за плечи. Конец песни четвёртой из поэма Руслан и Людмила. Звукозапись сделана Гузель Богоудиновой, Россия, Ульяновск, 2009 год. Песнь пятая, поэма Руслан и Людмила, из собрания сочинений в десяти томах, Том-третий. Это звукозапись сделана для сайта LibriVox. Все звукозаписи LibriVox являются общественным настоянием. Для более подробной информации или регистрации в качестве волонтёра, пожалуйста, посиди веб-сайт LibriVox.org. Звукозапись сделана Гузель Богоудиновой, поэма Руслан и Людмила, поэма Александра Сергеевича Пушкина из собрания сочинений в десяти томах, Том-третий. Песнь пятая. Ах, как мила моя княжна, мне нрав её всего дороже. Она чувствительна, скромна, любви супружеская верна, немножко ветрано. Так что же, ещё милее тема она. Сейчас на прелесть её новой умеет нас она пленить. Скажите, можно ли сравнить её с дельфиру и суровой? Одной, судьба, послала Дар обуворожать сердца и взоры. Её улыбка, разговоры во мне любви рождают шар, а та, под юбку и гусар, лишь дайте ей усы до шпоры. Блажен, кого под вечерок, выединый уголок моя Людмила поджидает и другом сердце назовёт. Но, верьте мне, блаженный тот, кто от дельфира убегает и даже с нею не знаком. Да, впрочем, дело не о том. Но кто трубил? Кто, чародея, на сечу грозно вызывал? Кто, калуна перепугал? Руслан. Он, местью пламения, достиг обители злодея. Ушвитись под горой стоит, призывный рок, как буря воет, нетерпеливый конь кипит, и снег копытом мощно мроет. Князь Карлу ждёт. Внезапно он, по шлему крепкому стальному, рукой незримый поражён. Удар упал подобно грому. Руслан подъемлет смутный взор и видит прямо над головою, с подъятой страшной буловою летает Карла Черномор. Щитом, прикрывшись, он нагнулся, мечом потряс и замахнулся. Но тот взвелся под облака. На миг исчез, и с высока шумя летит на князя снова. Проворный видесь отлетел, и в снег с размах рокового колдун упал. Да там и сел. Руслан, не говоря ни слова, с коня долой к нему спешит. Поймал, за бороду хватает, волшебник силится, крихтит, и вдруг с Русланом улетает. Ретивый конь во след глядит. Уже колдун под облаками. На бороде герой висит. Летят над мрачными лесами, летят над дикими горами, летят на бездной морской. От напряжения костинея, Руслан с забору злодея упорный держится рукой. Мештем, на воздухе слабее, и в силе русской изумясь, волшебник гордому Руслану коварно молвет. Слушай, князь, тебе вредить я перестану. Молодое мужество любя, забуду все. Прощу тебя, спущусь, но только с уговором. Молчи, коварный черодей, прервал наш витязь. С Черномором, с мучителем жены и своей, Руслан не знает договора. Сей грозный меч накажет вора. Лети хоть до ночной звезды, а быть тебе без бороды. Боязнь объемит Черномора. В досаде, в горе стенимой, напрасно длинной бородой, усталый Карла потрясает. Руслан ее не выпускает и щиплет волосы порой. Два дня колдун героя носит, на третье он пощады просит. О рыцарь, сжалься надо мной, едва дышу, нет мочи боли, оставь мне жизнь, в твоей яволе. Скажи, спущусь, куда велишь? Теперь ты наш, ага, дрожишь, смирись по корству русской силе, неси меня к моей Людмиле. Смиренно в нем лет Черномор. Домой он с витязем пустился, летит и мигом очутился среди своих ужасных гор. Тогда Руслан одной рукою взял меч сраженной головы и бороду схватив другую, отсек ее, как горь стравы. Знай наших, мол вел он жестоко. Что, хищник, где твоя краса, где сила? И на шлем высокий, седы и вяжет волоса. Свистя зовет коня лихого, веселый конь летит и ржет. Наш витязь Карлу чуть живого в котом кузоседло кладет, а сам, боясь мгновения траты, спешит наверх горы крутой, достиг и с радостной душой летит волшебные палаты. Вдали, за видя шлем бродатый, залог победы роковой, пред ним арапов чудной рой, толпы не вольниц боязливых, как призраки со всех сторон, бегут и скрылись. Ходит он один средь храмин гортеливых, супругу милую зовет, лишь эхо сводов молчаливых, Руслану голос подает. В волнении чувств нетерпеливых он отворяет двери в сад. Идет, идет и не находит. Кругом смущенный взор обводит, всё мёртво, Рощицы молчат, беседки пусты. На стремнинах вдоль берегов ручья, В долинах нигде Людмилы следу нет, И уха ничего не внемлет. Внезапный князе хлад объемлет, В очах его темнее цвет, в уме возникли мрачные думы. Быть может, горесть, плену грюмой, Минута, волны. С их мечтах он погружён, Снимой тоскою, поникнул видеть головою. Его томит невольный страх, Не движем он, как мёртвой камень, Морочицы разум, дикий пламень и яд отчаянной любви, Уже текут в его крови. Казалось, тень княжны прекрасный, Коснулась трепетным устам. И вдруг, неистовый, ужасный, Стремится видетьсь по садам. Людмилу с воплем призывает, С холмов утёса отрывает, Всё рушит, всё крушит мечом, Бесетки рощи упадают, Древа, мосты в волнах ныряют, Степя множается кругом. Далёко гулы повторяют, И рев и треск и шум и гром, Повсюду меч звенит и свищит, Прелестный край опустошён. Безумный видеться жертвой Ищет, с размахов права, Влево он пустынный воздух рассекает. И вдруг, Нечайный удар, С княжны невидимо избивает, Прощальный черномор и дар. Волшебство миг исчезло сила, В сетях открылась Людмила. Не веря сам своим очам, Нежданным счастьем упоённой, Наш видесь падает к ногам подруги верной, Незабвенный, Целует руки, сетервёт, Любви восторга слёзы льёт, Зовёт её, но дева дремлит, Сомкнуты очи и уста, И сладострастная мечта, Молодую грудь её подъемлит. Руслан с её не сводит глаз, Его терзает вновь кручина, Но вдруг знакомый слышит глаз, Глаз добродетельного финна. Мужайся, князь, В обратной путь ступая со спящей Людмилой, На полне сердце новой силой Любви и чести верен будь, Небесная громно злоба угрянет И воцарица тишина, И в светлом Киеве княжна Перед Владимиром восстанет От очарованного сна. Руслан, сим глазом оживлённый, Берёт в объятии жену И тихо с ножей драгоценный, Он оставляет вышину И сходит в долу уединённый. В молчание, с карлы заседлом, Поехал он своим путём. В его руках лежит Людмила, Свежа как вешняя заря, И на плечо боготеря Лицо спокойное склонило. Волосами с видами в кольцо Пустынный ветерок играет, Как часто грудь её вздыхает, Как часто тихое лицо, Гновенной розой упылает. Любовь и тайные мечта Русланов образ ей приносят, И стомным шопотом уста Супруга имя произносят. В забвение сладком ловит он Её волшебное дыхание, Улыбку слёзы, нежный стон И сонных персий и волнования. Мештем, по долу, по горам, И в белый день и по ночам Наш Витя съедет непрестанно. Ещё далёк пределы желанной, А девы спит, но юный князь, Бесплодным пламенем томясь, Ужель, страдалец постоянный, Супругу только сторожил, И в целомудренном мечтании, Смирив нескромное желание, Своё блаженство находил. Манах, который сохранил Потомству верное предание, О славном виде зимоём, Нас уверяет смело в том. И верю я, без разделения, Унылый, грубо наслаждение, Мы прямо счастливы вдвоём. По стушки сон княжный Прилесный Не походил на ваши сны, Порой томительной весны На муравее в тени древесный. Я помню маленький лужок Средиберёзовой Дубравы, Я помню тёмный вечерок, Я помню Лиды сон Лукавой. Ах, первый поцелуй любви, Дрожащий, лёгкий, торопливый, Не разогнал друзья мои, Её дремот и терпеливый. Но полно я болтаю вздор, К чему любви воспоминания, Её утеха и страдания Забыты мною с давних пор, Теперь влекут моё внимание Княжна, Руслан и Черномор. При дними стелется равнина, Где еле изредков зашли, И грозного холма вдали Чернеет круглая вершина, Небес на яркой синеве. Руслан глядит и догадался, Что подъезжает в голове. Быстрее борзый конь помчался, Уш видно чудо из чудес, Она глядит недвижным оком, Волосы её, как чёрный лес, Пороши на челе высоком, Лониты в жизни лишены, С венцовой бледностью покрыты, Уста огромные открыты, Огромность зубы стеснены. Над полумёртвой головою Последний день уж тяготел, К ней храбро и витязь прилетел С людь милой, с Карлой за спинойю. Он крикнул, «Здравствуй, голова, Я здесь, наказан твой изменник! Гляди, вот он, злодей наш пленник!» И князя гордой слова Её внезапно оживили, На миг в ней чувства разбудили, Очнулась будто от осна, Заглянула, страшно застанала, Узнала витязи она, и брата с ужасом узнала, Надулись Ноздри, на щеках, Багровый огнь Её родился, и в умирающих глазах Последний гнев изобразился. В смятении, в бешенстве немом Она зубами скрежитала, И брат ухладным языком Укор не внятной лепетала. Уже Её в тот самый час Кончалось долгое страдание, Чела мгновенный пламень газ Слабела тяжкое дыхание, Огромный закатился взор, И вскоре князь и черномор Узрелись смерти со драгания. Она почила вечным сном, В молчанье видеть удалился, Трожащий карлик за седлом Не смел дышать, не шевелился, И чернокнижным языком Усердно демоном молился. На склоне темных берегов Какой-то речки безымянной, В прохладном сумрке лесов Стоял поникший хат и кров, Густыми сосными венчаной, В течение медленного река, Вблизи претеннистры снега, Волною сонное мывало, И в круг него и двожурчало При легком шуме ветерка. Долина в всех местах таилась, Уединенно и темна. И там, казалось, тишина Сначала мира воцарилась. Руслан остановил коня, Все было тихо, безмятежно. От рассветающего дня Долина с рощью прибрежной Сквозь утренней сияла дым. Руслан на лукшину услагает, Садится близ нее, Вздыхает с уныннем сладким и немым. И вдруг он видит предсобою Смиренный парус челнока, И слышит песню рыбака Над тихоструйной рукою. Раскинув не вот по волнам, Рыбак, навесла наклоненный, Плывет к лесистым берегам, К порогу хижины смиренной. И видит добрый князь Руслан, Челнок к кабрегу приплывает, И с темной хаты выбегает Молодая дева, Стройный стан, Волосы небрежно распущены, Улыбка, тихий взорочей, И грудь и плечи обнаженные, Все мило, все пленяет в ней, И вот они, обняв друг друга, Садятся у прохладных вод, И час безпечного досуга Для них с любовью настаёт. Но в изумлении молчаливом, Кого же в рыбаке счастливым Наш юный видесь узнает? Хазарский хан, Избранный славый Радмир, В любви в войне кровавый Его соперник молодой, Радмир, в пустыне безмятежной Людмилу славу позабыл, И им навеки изменил В объятиях подруги нежной. Герой приближился, И в миг от Шельник узнаёт Руслана, Встает, летит, раздался крик И обнял князь молодого хана. «Что вижу, я» спросил герой, «Зачем ты здесь? Зачем оставил тревогий жизни боевой И меч, который ты прославил?» «Мой друг» ответствовал рыбак, Душой наскучил Бранные славы Пустой и гибельный призрак, Поверь, невинные забавы, Любовь и мирные дубравы, Милее сердцу, восток рад. Теперь, утратив жажду брани, Пристал платить безумство в дани, И верным счастьем богат, Я всё забыл, товарищ милый, Всё, даже прелести Людмилы. «Любезный хан, Я очень рад», — сказал Руслан. «Она со мною». «Возможно ли? Какой судьбойю? Что слышу? Русская книжна. Она с тобою? Где ж она? Позволь, но нет, боюсь измены. Моя подруга мне мила. Моя счастливая перемена, Она виновницей была. Она мне жизнь, Она мне радость. Она мне возвратила вновь Мою утраченную молодость, И мир и чистую любовь. Напрасно счастье мне сулили Уста волшебниц молодых. Двенадцать дев меня любили, Покинул их, Оставил терем их весёлый, В тени хранительных дубров, Сложил и меч, И шлем тяжёлый, Забыл и славу, и врагов. Отшельник, мирный и безвестный, Остался в счастливой глуши. С тобою, друг милый, друг прелестный, С тобою, свет моей души. Постушка милая внимала, Друзей открытый разговор, И устремив на хана взор, И улыбалась, и вздыхала. Рыбак и видеться на бригах До тёмной ночи просидели С душой и сердцем на устах, Часы не видим улетели. Чернеет лес, темна гора, Встает луна, всё тихо стало, Героев путь давно пора, Накинав тихо покрывало, Надев успящую, Руслан идёт и наканя садится. Задумчиво безмолвный хан Душой во след ему стремится, Руслану счастье, побед, И славы, и любви желает, И думы гордых юных лет Невольной грустью оживляет. Зачем судьбой не суждено Моей непостоянной лири Геройство спевать одно, И с ним, не зная мои в мире, Любовь и дружбу старых лет, Печальный истинный поэт, Зачем я должен для потомства Порог и злобу обнажать, И тайны козни вероломства В противых песнях обличать? Княжный и скатель недостойный, Охоту к славе потеряв, Никем не знаемый, фарлав, В пустыне дальней и спокойный Скрывался и наинж дал, И час торжественный настал, К нему волшебница явилась, Вещая, знаешь ли меня, Ступай за мной, седлай коня, И ведьма кошкой обратилась, А седлан конь, она пустилась, Тропами мрачными дубрав, За нею следует фарлав. Долина тихая дремала, В ночной одетая туман, Луна вон глеперебегала И стуча в тучу, И курган мгновенным блеском озаряла, Под ним, в безмолвии Руслан, Сидел с обычную тоскою, Предусыпленную книжною. Клубоку думал, думал он, Мечты летели за мечтами, И неприметно веял сон Над ним холодными крылами, Надевы смутными очами, В дремоте томный он взглянул, И утомленную главою Склонясь к ногам ее заснул. И сниться вещи сон герою, Он видит, будто бы книжна, Над страшной безной глубиной Стоит недвижно и бледна, И вдруг Людмила исчезает, Стоит один над безной он, Знакомый глаз, призывный стон И стихой безной вылетает, Руслан стремится за женой, Стрем глав летит во тьме глубокой, И видит вдруг перед собой, Владимир, В гриннице высокой, В кругу седы богатырей, Между двенадцатью сынами, Столпой названных гостей Сидит за бранными столами. И так же гневин старый князь, Как в день ужасной расставания, И все сидят, не шевелясь, Не смея прерывать молчание. Утих веселый шум гостей Не ходит чаша круговая, И видит он среди гостей В бою сраженного рогдая, Убитый, как живой сидит Из опененного стакана, Он весел, пьет и не глядит На изумленного Руслана. Князь видит и младого хана, Друзей и недругов, И вдруг раздался гусли-беглый звук И голос вещьего баяна, Певца героев и забавь, Вступает в гринницу фарлав, Ведет он за руку Людмилу. Но старец, с места не пристав, Молчит, склонив главу унылу. Князья, бояри Все молчат, душевные движения кроя И все исчезло, смертный хлад Объемлет спящего героя. В дремоду тяжко погружен Он льет мучительные слезы, Волнение мыслит — это сон, Томица, но зловещие грезы Увы, прервать не в силах он. Луна чуть светит нагорою, Объяты роща темнотою, Долина в мертвой тишине, Изменник едет на коне. Перед ним открылась ополяна, Он видит сумрачный курган, Унох Людмилы спит руслан И ходит конь кругом кургана. Фарлав с боязнию глядит, В тумане ведьма исчезает, В нем сердце замерло, дрожит, И сладных рук узду раняет, Тихонько обнажает меч, Готовясь Витязи без боя, С размахан надвой рассечь, К нему подъехал. Конь героя, врага почуя, Закипел, заржал и топнул, Знак напрасный, Руслан не внемлет, Сон ужасный, как груз над ним оттяготел, Изменник ведьмой ободренный, Героев грудь рукой призренный Вонзает трижды хладну сталь, И мчится боязливо вдаль С своей добычей драгоценной. Всю ночь бесчувственный Руслан Лежал во мраке подгорою, Часы летели, Кровь рекою текла из воспаленных ран. По утру, взор открыв туманной, Пуская тяжкий слабый стон, С усельем приподнялся он, Взглянул по ней головой убранный, И пал недвижный, бездыханный. Конец песни Пятый из поэма Руслан и Людмила. Звукозапись сделана Гузель Боговодиной, Россия Ульяновск 2009 год. Глава шестая, поэма Руслан и Людмила из собрания сочинений в десяти домах, Том-третий. Эта звукозапись сделана для сайта LibriVox. Все звукозаписи LibriVox являются общественным достоянием. Для более подробной информации или регистрации в качестве волонтёра, пожалуйста посетите веб-сайт LibriVox.org. Песня шестая, Ты мне велишь, О друг мой нежный, На лире лёгкой и небрежной Старинны были напевать, И музе верный посвящать Часы бесценного досуга. Ты знаешь, милая подруга, По ссоре с ветряной молвой Твой друг, блаженством упоенной, Забыла труту единенный И звуки лиры дорогой. От гармонической забавы Я негаю поён от лог. Дышу тобой, И гордой славы Не внятен мне призывный клик. Меня покинул тайный гений И вымыслов и сладкий вдум. Любовь и жажда наслаждений Одни преследуют мой ум. Но Ты велишь, Но Ты и любила Рассказы прежние мои. Придание славы и любви, Мой богатырь, моя Людмила, Владимир, ведьма, Черномор И финнаверные печали Твое мечтание занимали. Ты, слушай, мой лёгкий вздор С улыбкой иногда дремала, Но иногда свой нежный взор Нежнее на певца бросала. Решусь, влюблённый говорун Касаюсь вновь ленивых струн. Сажусь у ног твоих И снова бринчу правительзем ладово. Но что сказал я, Где Руслан лежит он мёртвый в чистом поле, Уж кровь его не льётся боли. Над ним летает жадный вран Безгласен рок, Недвижны латы, Не шевелится шлем косматой. Вокруг Руслана ходит конь, Поникнув гордой головою. В его глазах исчез огонь, Не машет гривой золотою, Не кешится, не скачет он И ждёт, когда Руслан воспрянет, Но князя крепок хладный сон И долго щит его не гряни. А Черномор, он заседлом, В котомке ведьмою забытый Ещё не знает ни о чём. Усталый, сонный и сердитый, Княжну Герояма его бронила в скупке молчаливо, Не слыша долго ничего, волшебник выглянул, О Дива! Он видит богатырь убитых, В крови потопленный лежит. Людмилы нет, Всё пусто в поле. Злоди от радости дрожит и мнит. Свершилась я на воле, Но старый Карл был неправ. Мештим, наиная осенённый, С Людмилой тихо усыплённый Стремится к Киеву Фарлав, Летит надежды, страха полны, Пред ним уже днепровские волны, В знакомых пажечек шумят. Уж видит золотоверхий град, Уже Фарлав по граду мчится И шум на стогных восстаёт, Волнение радостным народ Валит за всадником, тесница, Пегут обрадовать отца, И вот изменник у крыльца. Волоча в душе печали Бремя, Владимир Солнышко В то время высоком тереме своём Сидел, томясь привычной думой, Бояри, видите, за кругом Сидели с важностью угрюмой, Вдруг в нем лет он, перед крыльцом, Волнение, критки, шум чудесный, Дверь отворилась перед ним И вел с собой неизвестный. Все встали с шопотом глухим И вдруг смутились, зашумели. Людмила здесь, Фарлав, уже ли? В лице печальным изменясь Встаётся стула старый князь, Спешит тяжёлыми шагами К несчастной дочери своей, Подходит, отчим руками Он хочет прикоснуться к ней, Но дева милая не внемлет И очарованная дремлет в руках убийцы. Все глядят на князя в смотном ожидании, И старец безпокойный взгляд в перел на витизе в молчании, Но хитро перст кустам прижа. Людмила спит, сказал Фарлав, Я так нашёл её недавно в пустынных муромских лесах У звова лешего в руках, Там совершилось дело славно, Три дня мобилися, Луна над боем трижды подымалась. Он пал, а юная княжна Мне в руки сонное досталась. И кто прервёт с едивный сон, Когда настанет пробуждение? Не знаю, скрыть судьбы закон, А нам надежды и терпения Одни остались в утешении, И вскорен с вестью роковой Малва по граду полетела, Народа пёс травит алпой Градская площадь закипела, Печальный терем всем открыт, Толпа волнуется, Валит туда, где надре высоком, На одеяли парчевом, Княжна лежит во снег глубоком. Князья и витизи кругом стоят унылые, Глаз и трубны, Рога, тимпаны, гусли, бубны Гремят над нею. Дарый князь тоской тяжёлый изнаурясь К ногам Людмилы, Сединами приник с безмолвными слезами, И бледный близ него фарлав В немом раскаянь и досадит, Репещет и дерзость потеря. Настала ночь, Никто во граде А чей без сонных не смыкал, Шумяте снивись все друг к другу. А чуди всякий толковал, Молодой супруг свою супругу В светлице скромно и забывал, Но только свет луны двурогой И сейчас придут ренезарей. Весь Киев в новой тревогой смутился, Клики, шум, его и возникли всюду, Киевляне толпятся на стене городской, И видят утренем тумане Шатры билеют зарякой. Щиты акзарева блестают, Полях наездники мелькают, Дали под гемля черный прах. Идут походные телеги, Кастры пылают на холмах. Беда, восстали печенеги, Но в это время вещи фин, Духов могучий властелин В свои пустыдни безмятежный Спокойным сердцем ожидал, Чтоб день судьбины неизбежный Давно предвиденный восстал, В немой глуши степей Горючих, с одальницей пиодейких гор, Жилище ветров, бурь, гримучих, Куда и ведьмы смелый взор проникнуть В поздний час боится, Долина чудная таится. И в той долине два ключа Один течет волной живою, Пока онем весело журча, Тот льется мертвой водой, Кругом все тихо, ветры спят, Прохлады вешнение Не веет, столей к несосны не шумят, Не вьются птицы, Лань не смеет, в жар летний пить Из тайных вод. Чита Духов с начала мира Безмолгная на лоне мира Дремучий берег стережет, С двумя кушинами пустыми Предстал отшельник перед ними, Хрервали духи до внесом И удалились страха полной. Склонившись погружает он Сосуды в девственные волны, Наполнил, в воздухе пропал И очтился в два мгновения В долине, где Руслан лежал в крови Безгласны и бездвижения. И стал над рыцарем старик И вспрыснул мертвой водою, И раны засияли в миф И труп чудесной красотою процвел. Тогда, водой живой, Героя старец окрапил, И бодрый, полный новых сил, Припеща жизнью молодою, Стает Руслан на ясный день, А чами жадными взирают, Как безобразный сон, Как тень, предниминувшая мелька. Но где Людмилл, он один В нем сердце вспыхну замирает, Рук видеть вспрянул, Вещи фин его зовет и обнимает. Судьба свершилась, О мой сын, Тебя блаженство ожидает, Тебя зовет кровавый пир, Твой грозный меч бедою грянет, На Киев снидит кроткий мир, И там она тебе предстанет. Возьми заветное кольцо, Коснись и им чела Людмиллы, И тайных чар исчезнут силы, Врагов смутит твое лицо, Останет мир, погибнет злоба, Достойны счастья будьте оба, Прости надолго, видись мой, Дай руку, Там за дверью гроба не прежде Свидимся с тобой, сказал исчезну. Упоенной, восторгом пылки минимым, Руслан для жизни пробужденный, Подъемлет руки, след за ним. Но ничего не слышно более, Руслан один в пустынном поле, Запрыгав, с Карлой заседлом, Руслана в конь нетерпеливый, Бежит и ржет, махая кривой. Уж князь готов, уж он верхом, Уж он летит живой и здравой Через поля, через дубравы. Но между тем, какой позор являет Киев осажденный, Там устремив на Нивы взор, Народ унынием пораженный, Стоит на башнях и стенах, И в страхе ждет небесный казнь, Стинания робкие в домах, Настогнах тишина боязни, Один близ дочери свои, Владимир в горестной молитве, И храбрый сон богатырей, С дружиной верную князей Готовится кровавое битве, И день настал. Толпы врагов Зарею двинулись холмов, Неукракимые дружины, Волнуясь, хлынулись равнины, И потекли к стене городской, В ограде трубы загремели, Бойцы сомкнулись, Полетели навстречу ради удалой, Сошлись и заварил с собой, Почуя смерть, Зыграли кони, Пошли стучать мечи обронии, Со свистом туча стрел взвелась, Равнина кровью залилась, Стремглав наездники помчались, Дружины конные смешались, Сомкнутой, дружиной стиной Там рубится со стройом строй. Со всадником там пешей бьется, Там конь испуганный несется, Там клики битвы, Там побег, Там русский пал, Там печенек, Тот опрокинут булавою, Тот легкой поражен стрелою, Другой, придавленный щитом, Растоптан бешенным конем. И длил с собой до темной ночи, Ни враг, ни наш не довел. За грудами кровавых тел Бойцы сомкнули томные очи, И крепок был их бранный сон, Лишь изредка на поле битвы, Был слышен падших скорбный стон, И русских витязей молитвы. Бледнело утренняя тень, Волна сребрилась в потоп, Втомнительный рождался день На отуманенном востоке, И снили холмы и леса, И просыпались небеса, Еще в бездейственном покое Дремало поле боевое, Друг сон прервался, Вражий стан с тревогой шумной у вас пряну, Внезапный крик сражений грян, Мутил из сердца киевлян, Бегут не стройными толпами и видят. В поле меж врагами, Блистая в латах, как в огне, Чудесный воин на коне, Грозой несется, Коль рубит, В ревущий рок летает, Рубит, то был Руслан. Как Божий гром, Наш витязь спал на басурмана, Он рыщет с Карлой за седлом Среди испуганного стана, И не просвещит грозный меч, Где конь сердит и не промчится, Везде главы слетают с плечи, И с воплем строй-на строй валится, В одном мгновение бранный лук Покрыт холмами тел кровавых, Живых раздавлены без главы, Громадой копии стрел кольчук. На трубный звук, на голос боя Дружин иконная слаган помчались по следам героя, Сразились гибни басурман, Объемлет уже с печенегов, Петом цибурные набегов Зовут рассеянных коней, Противицы не смеют боли, И с диким воплем в пыльном поле бегут от киевских мечей Обречены на жертву аду. Их сон мы русский меч казнит, Лекует в Киев, На Пограду могучий богатей летит. В деснице держит меч победный, Копье сияет как звезда, Струится кровь с кольчуги медный, На шлеме вьется борода, Летит надежда и крыльонный, Постогном шумным в княже дом, Народ с восторгом поенный, Толпится с кликами кругом, И княтия радости оживила. Безмолвный терем входит он, В дедремле чудным сном Людмила, Владимир вдуму погружен, У ног ее остаял, Унылый. Он был один. Его друзей война влекла в поля кровавы, Но с ним фарлав, чуждаясь славы, Вдали от вражеских мечей, В душе призрев тревоги стана, Стоял на строживу дверей, И два злодея узнал Руслана, В нем кровь остыла, Взор погас, Устах открытых замер глаз, И пал без чувства на колено, Состояной казни ждет измена, Но помня тайный дар кольца Руслана летит в Людмиле спящей, Ее спокойно в лица касается рукой рожащей. Юная книжна, вздохнув, Открыла светлые очи, Вдалось, будто бы она Дивилась с той долгой ночи, Казалось, что какой-то сон Ее томил мечтой неясный, И вдруг узнала, это он И князь в объятиях прекрасный, Но скрестнув пламенной душой Руслан не видит, не внимает, И старец в радости немой, Рыдая, милых обнимая. Чем кончит длинный мой рассказ, Да угадаешь, друг мой милый? Неправый старца гнев, показ, Фарла впред ним и пред Людмилой, Унок Руслана объявил свой стыд и мрачное злодеество, Счастливый князь ему простил, Лишонный силой чародейства был принят Карлова дворец, И, бедствий праздновок конец, Владимир в гриднице высокой Заперовал в семье своей Дела давно минувших дней, Свидание старины глубокой. Эпилок Поэма Руслана Людмила Из собрания сочинений в десяти томах, В том третий. Эта звукозапись сделана для сайта LibriVox Все звукозаписи LibriVox являются общественным достоянием. Для более подробной информации или регистрации в качестве волонтера, пожалуйста, посидите веб-сайт LibriVox.org Эпилок, так неражитель равнодушный, На лоне праздной тишины, Я славил лирую послушной Бредания темной старины. Я пел и забывал обиды Слепого счастья и врагов, Измены ветряной дариды И сплетней шумной оглубцов. На крыльях вымыслоносимый, Уму летал за край земной, И между тем грозы незримой Сбиралась туча надо мной. Я погибал Святой хранитель первоначальных гурноведней, О, дружба, нежный утешитель болезненной души мои, Ты умолила непогоду, Ты сердце возвратила мир, Ты сохранила мне свободу, Кипящий младости кумир, Забытый светом и маловою, Далечия отбрегов не вы, Теперь я вижу предсобою Кавказа гордая главы, Над их вершинами крутыми, На скате каменных стремлин, Питаюсь чувствами немами, И чудной прелестью картин, Природы дикой и угрюмой. Душа как прежде Каждый час полна томительной думой На огне поэзии погас. Ещё напрасно впечатление Она прошла пора стихов, Пора любви, весёлых снов, Пора сердечных вдохновений. Восторга в краткий день протёк И скрылась от меня навек, В богине тихих песнопений. Конец поэмы Руслана Людмила.